У мамы все хорошо. У нее приняли документы на восстановление. На заочное. Осталось сдать две сессии. Это год учебы. На радостях она повела меня обедать в кафе. Мы сидели за столиком. Посмотрев, как я ковыряюсь вилкой, мама тронула меня за руку:
— Машуль, но чего ты? Все устроилось хорошо. Жалко расставаться с подругой, но она еще появится, как чувствую. От нее ничего не зависело. Есть родители. Правда, с твоих слов, какие-то мутные. Папа или в тюрьме сидел, или разведчиком был. Надо порадоваться за нее, что так получилось. Они едут в новую жизнь. Она счастлива. А у нас здесь новая жизнь. Не решила, куда пойдешь?
— Ты права, мамочка, у нас здесь новая жизнь. И это прекрасно. А грусть больше от непонятности. Но это пройдет, — я улыбнулась.
— Что не ешь, — мама сжала руку.
— Да как-то мясо не хочу. Не люблю я его, — я четко почувствовала отвращение, но не хотела расстроить маму, — давай коктейль возьмем?
Мы взяли два молочных коктейля и две песочных пирожных.
— Мам, надо еще одной тете позвонить. Дед телефон дал.
— Это которая по пению? Позвоним. Только если встречаться с ней надо, на семнадцать сорок пять не успеем. Поедем на двадцать сорок пять.
Мы позвонили из автомата. Тетю звали Вера Абрамовна. Она назвала адрес, и мы поехали. Нашли дом не сразу. В нем оказалась музыкальная школа. На первом этаже нашли нужный нам кабинет. Под номером фанерная табличка «Заведующий учебной частью».
Вера Абрамовна оказалась миловидной, стройной, около пятидесяти лет, но волосы без заметной седины. Косметики на ней не было совершенно.
— Так вот ты какая, Маша Макарова, — улыбнулась она, рассаживая нас на стулья.
— Наш знакомый Василий рекомендует поступать по направлению культуры, — начала мама, — дедушка Егор дал ваш телефон.
— Конечно, — Вера Абрамовна понимающе смотрит, — а мы сейчас и послушаем девочку. Вы тут посидите, чтоб она не стеснялась. А мы сходим. Это недолго.
Мама осталась в кабинете. Ей вручили какой-то журнал, чтобы не скучала. Мы шли длинными коридорами. В конце одного из них оказался кабинет с пианино.
— Садись, Маша.
— Да я не умею ни петь, ни играть.
— А я и не предлагаю, — засмеялась Вера Абрамовна, — поговорим. Егор Тимофеевич про тебя рассказал. Поэтому послушать, не в смысле музыкальных талантов, а твою историю. Про меня он что сказал?
— Что вы большой специалист по пению.
— Хитрец. Специалисты бывают по вокалу. Я — Мастер Песни.
— Красиво поете?
— И это тоже. Мой мир, это слова, звуки и ритмы. И все что с ними связано. Но ведущие — слова.
— Я как-то использовала в лечении слова. Когда подобрались нужные переливы, все получилось.
— Каждый человек имеет разные возможности. Но что-то получается лучше. Ты, говорят, начертания делаешь?
— Мне так легче. Весь мой мир — знаки и образы.
— А что больше нравится, описать весь мир текстом или нарисовать?
— Нарисовать. Описать тоже можно, но если вы про суть вещей, то лучше ее нарисовать. Она отличается от формы предметов.
— Так я и поняла. А мне проще выразить эту суть музыкой, пением.
— Я слышала звук цветов, только еле-еле.
— Ну вот, ты знаешь, о чем речь. Таких, как ты, называют проснувшимися. Можно проснуться в любом возрасте. Будешь приходить ко мне, я помогу освоиться.
— А направление культуры?
— Зачем? Я бы отправила тебя в художественное училище.
— Но я не готовилась. Там надо школу художественную заканчивать, и экзамены еще.
— У меня есть там знакомые. С поступлением проблем не будет. Это же не институт.
— А знаете, мне очень хочется туда поступить. Прямо свербит.
— Чувствуешь, что надо.
— Но меня все отправляли в медицину.
— Если бы ты была Мастером Глины, то и я отправила бы. А лечить можешь и ты, и я. Каждый по-своему. Так что никуда целительство от тебя не денется.
Я рассказала про Катю, про приключения в поезде.
— Там темные, а мы кто? И как объединяемся?
— Там не все темные. Там заблудшие. Все люди здесь «на спецзадании». Но условия таковы, что смысл своего появления надо понять. Многие и не пытаются. Обустраиваются, словно навсегда, набирают денег, домов, машин, славы, будто это и есть цель. Пришло время уходить, а с собой ничего и не заберешь, — она смеется, — а некоторые мечтают остаться на подольше, и даже навечно.
— А кто темные, которые не все?
— Те, кто не люди. Есть и такие. У них ауры нет.
— Но есть те, кто им служит.