А затем, спустя минуту, – вавилонское столпотворение бесчисленных переплетающихся голосов, воодушевленно говорящих разом…
– Голос бесконечности, – произнес его отец.
И снова бормотанье, однако на этот раз знакомое и легко узнаваемое – отрывки из радиопередач тридцатых годов, – первые принятые межзвездные сигналы, – позывные, ретранслируемые с Капеллы, для привлечения внимания к посланию, – то самое бормотание, так эффективно использовавшееся радио и телевидением для оказания поддержки Программе…
– Мы не одиноки, – произнес чей-то голос.
И опять скептический голос, но на этот раз прозвучавший уверенно:
– Что они могут сообщать?
– Узнаем, – ответил его отец.
В полумраке компьютерного зала вместе с голосами струилось само время. Макдональд услышал бас:
– И все это лишь для того, чтобы прочесть единственное короткое послание?
– Истинному последователю Господа для этого достаточно веры, заключенной в сердце его.
– Наша вера, – произнес его отец, – объективно требует предоставления возможности воспроизведения всех результатов и данных всеми, кто использует ту же аппаратуру и аналогичные методы. И, хотя на свете немало истинно верующих сердец, думаю, все же, идентично воспринять послания им не под силу.
Прошло несколько секунд, и бас снова заговорил:
– Прости мне мое сомненье. Это – посланье Божие.
Сцены минувшего, записанные в дырочках перфокарт и на крошечных магнитах электрическими импульсами, хранимые для вечности в необъятной, бесстрастной памяти, в первозданной подлинности переходили от компьютера к разуму и чувствам Макдональда…
И снова кто-то говорил:
– Прошу вас, объясните мне, отчего вы так настаиваете на ответе? Не следует ли нам всем ограничиться признанием достижений Программы и факта подтверждения существования разумной жизни во Вселенной?
– Могу предложить доступное объяснение, – проговорил его отец, -
…однако у вас возникли обоснованные подозрения, не стоят ли за всеми этими аргументами мои очень личного свойства побуждения?.. До того, как капеллане получат наш ответ, меня уже не будет в живых. Однако хотелось бы, чтобы мои труды не оказались напрасными и исполнились мечты, в которые я верую, и тогда бы прожитая жизнь имела смысл… Я желал бы кое-что оставить миру и собственному сыну в наследство. Я не поэт и не пророк, не художник и не артист, не строитель, не государственный муж. Не занимаюсь и филантропией. Единственное, что я могу оставить после себя, – широко распахнутые двери, путь во Вселенную, вместе с надеждами на обновление, – послание, которое достигнет отсюда другой планеты в лучах далеких, чужих светил…
Его постоянно преследовал сон… впрочем, скорее, воспоминание, нежели сон… будто он просыпается один на большой кровати. На кровати его матери, позволившей ему взгромоздиться туда и, прижавшись к ней, мягкой и теплой, уснуть. Но просыпается он один, кровать пустая и холодная и ему становится страшно. В потемках он подымается с постели и более всего боится, как бы не столкнуться с чем-то страшным или не провалиться в бездонную дыру. В страхе и одиночестве он бежит в темноте через весь холл в гостиную с криком: «Мама!.. Мама!.. Мама!..» Перед ним маячит огонек – крошечный огонек, рассеивающий мрак, и в этом свете сидит его мать в ожидании возвращения отца. И он вновь ощущает себя таким одиноким…
И еще он вспомнил, как обрадовался отец, когда, вернувшись домой, увидел, они ждут его вдвоем – мать и сын. В тот самый миг все были счастливы…
И вновь раздался голос:
– Ваше присутствие здесь, мистер президент, – большая честь для всех нас.
– О нет! – ответил другой голос. – Это Роберт Макдональд оказал всем нам величайшую честь своей жизнью и трудом. Благодаря ему весь мир ждет ответа со звезд. И, если бы не он, мы вряд ли бы познали это удивительное состояние свободы и спокойствия, рожденное контактом с чуждыми нам существами. Именно он открыл для нас заново понятие подлинной человечности.
Минуту спустя Роберт узнал голос Джона Уайта:
– Рад твоему приезду, отец.
И похожий голос, но на этот раз пожилого человека:
– В свое время я разрешил Макдональду отправить послание, но никогда не считал, да и не говорил ему, будто верю в целесообразность такого поступка. И вот сейчас я говорю это.
И – хор голосов, будто в древнегреческом театре:
– А помните, как Макдональд велел установить магнитофон у кровати смотрителя, утверждавшего, будто ночью его искусственная челюсть принимает сообщения?
– А как он выдал замуж секретаршу за прибывшего с визитом конгрессмена?..
– …и в результате лишился лучшей из своих помощниц…
– А помните журналиста, явившегося сюда с намерением вогнать Программе нож в спину и превратившегося в самого горячего ее защитника и пропагандиста во всей прессе?
– А как…
– Или вот это…
Хор голосов постепенно становился торжественным:
– Он заслужил быть похороненным как национальный герой.
– В Вашингтоне.
– Или в Нью-Йорке – у Штаб-квартиры Объединенных Наций.
– Но… он же завещал, чтобы его, как и жену, кремировали, а пепел, – если это не покажется слишком обременительным делом, – развеяли.
– Ну, разумеется…
А кто-то продекламировал:
…Когда же он умрет,
Изрежь его на маленькие звезды,
И все так влюбятся в ночную твердь,
Что бросят без вниманья день и солнце.
[В.Шекспир, «Ромео и Джульетта», акт III, сцена II]
И снова – голос Джона Уайта:
– Я не могу припомнить, как вас зовут…
В ответ – стариковский бас:
– Иеремия.
– Я думал, вас уже…
– …нет в живых? Чепуха. Это Роберт Макдональд скончался. И все из моего поколения – тоже. А я жив. И солитариане живы.
Возможно, их и меньше стало, но духом своим и верой они крепки по-прежнему, и суждено им узреть единого Господа нашего – Того, кто сотворил человека по образу своему и подобию. Однако я прибыл сюда не для чтения солитарианских проповедей, но лишь единственно для того, дабы отдать последний долг Макдональду. Даром, видел он себя атеистом, – это человек правого духа, великой мечты и величайших дел. О нем должно сказать: истинный слуга Божий, хоть сам того он и не ведал…
Давно уже все окончилось, а Макдональд по-прежнему сидел в кресле, уставившись невидящим взглядом в пространство перед собой. Его губы шевельнулись один только раз:
In freta dum fluvii current, dum montibus umbrae
Lustrabunt convexa? polus dum sidera pascet,
Sempr honos nomenque tuum laudesque manebunt.
[Доколе воды рек стремиться будут к морю,
И сумрак обитать в долинах горных,
А небо оживляться звездным светом, -
Дотоле живы будут честь твоя и слава, и названье
(лат.) – Вергилий, «Энеида»]
Он не услышал, как открылась дверь.
– Книга памяти прочитана, Боб, – сказал Джон Уайт, но, взглянув в лицо Роберта, сочувственно добавил: – О, прости. Ты плачешь…
– Да, – проговорил Макдональд. – Это грустно, но по-прежнему я оплакиваю самого себя. – Он чувствовал, как слезы текут по щекам, и не мог сдержаться. – Я ни разу не сказал ему, что люблю его. Он так и не узнал об этом, да и я сам, пожалуй, убедился в этом только сейчас, в эту самую минуту.
– Он знал, – возразил Уайт.
– Не нужно меня утешать.
– Говорю же тебе, он действительно знал, – настаивал Уайт.
– Теперь я знаю, – проговорил Макдональд, – придет такой день, когда я смогу оплакивать не себя, но его.
Он резко встал с кресла. Уайт протянул ему руку.
– Спасибо, что приехал. Так ты подумаешь об этом? О должности?
– Сейчас я совершенно не готов принять такое решение, – сказал Макдональд, пожимая Уайту руку. – Необходимо время все обдумать. К тому же в Нью-Йорке есть одна девушка, с которой мне хотелось бы увидеться; ждут и еще кое-какие дела. Пожалуй, ответ я тебе дам позже.