Я опускаю голову на плечи и мчусь по переулку. Через двести метров он резко поворачивает налево и заканчивается тупиком на большой парковке. Питкин сквер. В центре стоит современное здание.
Я прячусь в подъезде темного магазина и наблюдаю за ним добрых десять минут. Никто не проходит ни пешком, ни в машине. Если не считать тусклого света на двери здания и четырех освещенных окон на фасаде, на площади нет никаких признаков жизни.
Я начинаю дрожать и решаю, что пора идти.
Здание новое. В зале пахнет пылью и штукатуркой с сильными нотками борща. Маленькая голая лампочка свешивается на проводе и освещает тусклым белым светом ряд почтовых ящиков. Коридор пересекает дом по всей его длине. Лифт всего один, и на табло указано, что машина остановилась на четвертом. Я быстро нашел ящик Аладкова. Открываю отмычкой. В нем ничего нет. Закрываю и вызываю лифт.
Пока он медленно спускается, я иду обратно к двери и выглядываю наружу. Маленькая площадь пуста. Очень высоко в небе пролетает самолет.
Подъезжает лифт, двери открываются. Я захожу и нажимаю двенадцатую кнопку.
Я чувствую, что восхождение никогда не закончится. Я снимаю пальто и накидываю на левую руку. Я хочу, чтобы моя правая рука была совершенно свободной, чтобы использовать Хьюго или Вильгельмину, когда это необходимо.
В конце концов лифт останавливается, и двери открываются на двенадцатом этаже, я выхожу в коридор. Учитывая ширину прохода, должны быть проблемы в часы пик, когда идет несколько человек. Нельзя сказать и о том, что они тратят лишнее на освещение. Носки туфель едва видны. Я смотрю направо и налево. Там никого. Перед тем как выйти из лифта, я поднимаю панель управления и блокирую рычаг аварийной остановки. По двум причинам: если кто-то заметил меня и последовал за мной, это заставит их подниматься по лестнице, а когда придет время уходить, я не хочу ждать лифта.
Дойдя до номера 1207, я останавливаюсь. Я слышу тихую музыку внутри. Идеально. Не нужно будить Аладкова. Я обнажаю свой люгер, снимаю предохранитель и стучу.
Музыка прекращается, и я слышу приближающиеся шаги.
- Да? - сказал голос за дверью.
- Товарищ Гречко хочет с вами поговорить.
Дверь открывается. Я толкаю его и оказываюсь перед ошеломленным невысоким мужчиной, босиком, просто в брюках и расстегнутой рубашке.
Широко раскрытыми глазами он смотрит на Люгер, на который я указываю ему. Я закрываю дверь. Хрипящим голосом спрашиваю:
- Мы одни, товарищ Аладков?
- Я… да, да, - он заикается. Я холост.
Я жестом предлагаю ему сесть на диван. Он молча подчиняется.
Насколько я понимаю, квартира небольшая. В общем, она состоит из студии с кухней и ванной комнатой. Окно без занавесок возвышается над городом, а вдалеке я вижу купола и шпили собора Василия Блаженного.
Аладкова, похоже, не все устраивает. Однако он, кажется, оправился от своего удивления.
Он спрашивает. - Кто ты ?
Не отвечая, я кладу пальто на подлокотник. Затем я приставляю стул к маленькому кухонному столу и сажусь лицом к нему.
Я кладу Люгер на бедро и зажигаю Lucky Strike, надеясь, что это принесет мне удачу. Мне пришлось оставить три пакета NC, которые я оставил в Каарло и Урсуле. Из-за марки слишком бросается в глаза. Я глубоко вздыхаю. Это немного встряхивает меня. Я прочищаю горло и объявляю:
- Кто я, товарищ Аладков? Мужчина, который играет с вами в одну из своих последних карт. И у меня есть все намерения убить тебя сегодня вечером, если ты не дашь мне ответов, которых я ожидаю.
Я беру Вильгельмину и поднимаю ее в его направлении. Он смотрит на меня испуганными глазами и кивает.
Он спрашивает. - И чего ты хочешь узнать?
- Скажите, на кого вы работаете.
- На полковника Гречко ... ну, на товарища Гречко.
- А завод «Скалдиа-Волга» в Брюсселе для вас что-нибудь значит?
Он кивает. Спокойно спрашиваю:
- Расскажите о тов. Носкове.
Товарищ Аладков поражен.
- Не знаю, - говорит он.
- А о Бруно Хайнцмане?
Он качает головой. Он выглядит так, будто потерял язык. Я повторяю гораздо более угрожающим тоном: