В отличие от своего друга и соратника Рудова, обладавшего взрывным и подчас плохо контролируемым им самим характером, Афанасьев мог поставить себе в заслугу свою извечную флегматичность и даже, на взгляд посторонних, некую расчетливую холодность, которую можно было легко принять за нерешительность. С одной стороны такая черта характера всегда помогала ему принять в ритме неторопливого средневекового гавота единственно возможное, а потому и правильное решение. Но с другой стороны, в Вооруженных Силах о нем сложилось мнение, как о тугодумном и нерешительном человеке, что порой мешало его карьерному продвижению. Но если кто-то вдруг ненароком поглядел на Валерия Васильевича в те минуты, когда он без отрыва следил за кадрами на экране телевизора, то его первоначальное мнение о спокойном и уравновешенном характере Главы Высшего Военного Совета было бы не просто поколеблено, а попросту опрокинулось всеми четырьмя колесами кверху. За те недолгие минуты просмотра репортажа о кощунственном поступке телевизионщиков его лицо несколько раз меняло свою окраску: от мертвенной бледности до яркой пунцовости. Глаза его налились кровью так, что сосуды готовы были лопнуть в любую секунду. В порыве дикого бешенства, которого он доселе за собой не замечал, он сорвал галстук, резинка которого от рывка лопнула со звоном, будто спущенная тетива лука. Губы, сначала шлепающие в непонятном режиме, наконец, со свистом и шипеньем выдавили антиатеистическое:
— Господи! Позор! Господи, прости!
Ничего не видя вокруг себя, слепо и нервно нащупал сбоку один из многочисленных телефонов. Зло сорвал трубку. Телефон был прямой, поэтому ни набирать номер, ни связываться с коммутатором не было нужды. На том конце провода, видимо, ждали этого вызова, без проволочек сняв трубку.
— Палыч! — заорал благим матом Афанасьев. — Ты меня слышишь?!
— Да, слышу-слышу, — начал было, подражая Зайцу из «Ну, погоди!», как всегда, ерничать Тучков, но быстро осекся, ибо до сих пор никогда не слышал трубного слоновьего ора вперемежку с матом.
— Е…ть всех в …! Расстрелять, к е…й матери всех! Немедленно! Слышишь, б…я?! Всех арестовать и расстрелять, х…й им до печенок! На площади, б…я! Позор, б…я, на весь белый свет! Совсем уже о…ели, мрази! Палыч, ты б…ть, меня слышишь?! Всех расстрелять — их самих, их родителей, их детей, их внуков, их прислугу, их собак и кошек! Доложить, немедленно об исполнении! Если ты их не расстреляешь, я сам приду и задушу всю эту шушеру! — надсадно орал он в трубку так, что на его крик примчался не только Михайлов, но и сидящий с ним в приемной Завьялов.
— Уже, — убийственно спокойным голосом ответил Малюта-Тучков.
— Что, уже, черт возьми?! — не понял Афанасьев.
— Уже арестовали, прямо на рабочем месте. Околоков подсуетился, — все тем же тусклым голосом, но с ревнивыми нотками повторил жандарм.
— Всех?!
— Основных фигурантов: гендиректора, продюсера, главного редактора, коммерческого директора, главного бухгалтера. Ну и это чмо пидорское из «Модного приговора», как там бишь, его? Васильева, кажется, с его чмошниками.
— Расстреляли?! — рявкнул в трубку диктатор, уже срываясь с кресла.
— Нет. Они сейчас в отделе полиции, на Усачева. Их пока только задержали для дачи показаний в качестве подозреваемых в…
Прибежавшие на крик Афанасьева Завьялов с Михайловым, восковыми фигурами застыли в недоумении на пороге кабинета. Но босс, в яростном ослеплении, кажется, не счел нужным хоть как-то объяснить свое возбуждение. Скорее всего, он даже не заметил их немого присутствия.
— Я приказываю вам, Николай Павлович, — лающим голосом перебил его Афанасьев, — арестовать всех членов их семей!
— Даже несовершеннолетних? — с ноткой сомнений спросил Тучков.
— Да! Я, кажется, ясно выразился.
— Но дети за отцов…, — как-то неуверенно промямлил, всегда жесткий до этого случая Николай Павлович. — Да и что мы им инкриминируем?
— Я сказал — арестовать и точка! — не стал слушать объяснений Афанасьев и уже собирался положить трубку, но Тучков не был бы Тучковым, если бы не подсыпал перца на свежую рану.