Валерий Васильевич уже пришел в себя и опять обрел дар вразумительной речи:
— А это Аверьян Кондратьевич, — кивнул он в сторону своего шофера и добавил, — старый друг и соратник.
Тот тоже выступил из-за спины Афанасьева, представляясь:
— Можно просто — Кондратьич. Я не обижусь. Все так зовут. Наше дело ямщицкое. Куда скажут — туда и везу.
— Очень приятно. Вероника, — отрекомендовалась она в ответ и сама протянула ладошку для рукопожатия, которую тот осторожно и облапил обеими руками, изображая на своем лице нечто похожее на улыбку.
И тут в дело опять встрял неуемный адъютант, подобно павлину, распустившему свой радужный хвост. Но на этот раз совсем уже некстати.
— Мы тут прогуливались неподалеку и подумали, а не зайти ли нам в гости?! Валерий Васильевич столько много рассказывал о вас, начал он нести сущую околесицу.
— Обо мне?! — искренне удивилась прекрасная буфетчица.
— А о ком же еще…, — хотел пуститься Михайлов в светскую беседу, но на полуслове примолк, услышав у себя за спиной грозное шипение босса, прошептавшего сквозь стиснутые от злости зубы:
— Ты чего несешь?! Уймись!
Злобный шепот из-за спины заставил Борисыча оглянуться и увидеть перекошенное от бешенства лицо Афанасьева.
Михайлов, хоть и дослужился до звания полковника и чина старшего адъютанта при Верховном, все же не растерял по дороге толику врожденной сообразительности, а потому сразу просек, чем для него может закончиться этот флирт. Быстрая реакция на события была его характерной чертой и мимикой своей, он, в отличие от того же самого Афанасьева, владел виртуозным способом. Моментально сменив пластинку, он состроил крайне озабоченное лицо:
— Ах, милейшая Вероника! Как мне жаль с вами расставаться, но я только сейчас вспомнил, что меня ждут неотложные дела в Министерстве обороны. Что поделать, если без хозяйского догляда не идут дела даже в таком серьезном ведомстве?! — пустился он в явную хлестаковщину. — А посему, я вынужден откланяться и оставить поле боя более счастливому сопернику.
Он опять оглянулся и увидел, что опять не попал в кон, так как вместо одобрительного взгляда начальства, на которое он рассчитывал, на него смотрели уже не злые, а очумелые, от всего услышанного, глаза Верховного. Это пантомима экспромтом сыгранная ее участниками, окончательно развеселила работницу ведомственного общепита. Она, уже не скрываясь, откровенно прыскала от смеха, все же прикрывая рот тыльной стороной ладони. Да, такую мизансцену невозможно было отрепетировать даже заслуженным артистам МХАТа. Полковник, еще раз согнувшись для поклона, как-то разом попятился к обочине и, не разгибаясь, задом раздвинув придорожные кусты, скрылся за ними.
— У-ф-ф! — только и смог произнести Афанасьев, утирая облегченно пот со лба и бормоча при этом вопросительно. — Что с ним, Кондратьич? Какая муха его укусила?
— Хе-хе, — усмехнулся на это водитель, плотоядно оглаживая свой подбородок. — Дык, известно какая! Та же, что и тебя цапнула, — многозначительно резюмировал он, тоже, скорее всего, поддавшийся очарованию прелестной молодой вдовушки.
— Я, смотрю, вы веселые люди, — решила напомнить о себе госпожа Керженцева.
— Ага, мы таковские, — согласился с ней Кондратьич и полез на свое водительское место.
На Афанасьева опять накатил приступ беспричинной робости. Им вновь овладело косноязычие. Все шло совсем не так, как он себе представлял в мечтах. Он предпринимал поистине титанические усилия, чтобы как-то начать более вразумительную беседу, но у него никак это не получалось. Он с ужасом понимал, что не узнает не только своего адъютанта, но и самого себя. Чтобы хоть как-то преодолеть неловкость в общении, Вероника окунула лицо в букет, и шумно вдохнув в себя запах мелких ядовито-желтых цветов, тихо произнесла:
— Ни с чем несравнимый запах. Это запах степи — горький и терпкий. Я никак не думала, что она здесь растет. Вот, понюхайте, — она поднесла охапку цветов к самому лицу Валерия Васильевича.
— Действительно, запах очень горький, — неприятно удивился он, досадуя, на торопыжку-адъютанта, притащившего, черт знает что, в порыве служебного рвения. «Уж лучше бы он ничего не приносил, чем так позориться» — промелькнула у него запоздалая мысль
— Это запах настоящей жизни — вольной и в тоже время горькой. Но вы правы, она так и называется «полынь горькая», — произнесла она и глаза ее зеленые, как-то сразу потемнели, будто припомнили все горькие моменты жизни одновременно.
— Вы меня то на «ты», то на «вы» зовете, — кривовато усмехнулся он. — Уж определитесь, как-нибудь.