На этот раз они оба дружно и громко рассмеялись. И Афанасьеву, как-то сразу стало легко и приятно на душе. Прежняя скованность улетучилась не оставив следа, а на смену ей пришел покой и внутреннее умиротворение. Обстановка, окружавшая его стала казаться знакомой и от того привычной. И женщина, сидящая напротив него, с улыбкой и восхитительным ямочками на щеках была теперь не просто желанной в долгих бессонных ночах, а близкой и родной, несмотря на то, что знаком с ней менее двух часов.
Вечернее застолье, с перерывами, длилось до позднего вечера. Они выпили все вино, съели курицу с картошкой, весь салат и пряники. Она два раза заваривала крепкий и необычайно вкусный чай, в который добавила для пущего аромата листья смородины. Политику они больше не трогали. Им и без этого было о чем поговорить. Неожиданно найдя, друг в друге родственную душу, они не спеша рассказывали о себе. Без прикрас и без утайки, как пассажиры поезда дальнего следования рассказывают о себе все-все, зная, что завтра они расстанутся и уже больше никогда не встретятся. Эти же двое, напротив, прекрасно осознавали, что сейчас, сидя за одним столом и, глядя в глаза, друг другу, своими откровениями только начинают свой совместный жизненный путь. У одного из них этот путь не обещал быть долгим в силу объективных причин, но он старался сейчас даже не думать об этом. Чувствуя прилив жизненных сил, он хотел, хотя бы напоследок попытаться еще раз вспомнить ощущения молодости в теле и в душе, основательно уже подзабытые. А там, Бог его знает, может и удастся обвести судьбу и время вокруг пальца, выкроив для себя маленький кусочек счастья. Она же, вообще, кажется, не хотела задумываться ни о чем, просто окунувшись с головой в омут неизвестности с фатализмом, присущим большинству русских людей. Наконец, настало время для того, чтобы поставить финальный аккорд этой встрече. Вероника многозначительно посмотрела на ходики, тикающие на стене. Время показывало половину одиннадцатого вечера.
— Ну, что, Иван-царевич, Баба-Яга тебя приютила в своей избушке, накормила, напоила. Теперь по сюжету надобно доброго молодца и спать уложить? — спросила она у вдруг чего-то испугавшегося гостя, глаза ее при этом замерцали каким-то неизвестным внутренним огнем.
— Я, что ж… Я, собственно, не против. Лишь бы не на лопату в печь, — попробовал он неловко отшутиться.
— Значит, с тем, что ты — добрый молодец, а я — Баба-Яга, ты, в принципе, согласен? — выгнула она бровь, но глаза ее смеялись.
— Да нет, я не то имел в виду! Никакая ты не Баба-Яга, а я уж тем более не Иван-царевич, — перешел он к жарким оправданиям.
— Ладно, брось суесловить, Василич, — оборвала она его, тяжко вздохнув. — Я ведь не возражаю против Бабы-Яги. Так оно и есть, чего уж там скрывать? Если ты помнишь русские народные сказки, то должен знать, что бабкина избушка на курьих ножках, как раз стояла на границе яви и нави, то есть на грани жизни и смерти. Вот и я уже, сколько лет живу одной ногой здесь, а другой — там, — мотнула она куда-то в сторону головой.
От ее слов у Афанасьева побежали мурашки по спине. Пальцы правой руки невольно сложились в щепоть для крестного знамения, но рука, будто свинцом налилась, отказываясь слушаться. В глазах плеснуло необъяснимым страхом. Однако это продолжалось всего лишь мгновенье. Затем все это куда-то быстро исчезло.
— Все читали эти известные с детских лет сказки, но ни у кого не мелькнуло даже и мысли о том, что ведь она тоже женщина. Женщина с нелегкой судьбой, раз та вынудила ее жить в стороне от людей. А все, будь то царевичи или просто богатыри заваливались к ней, как к себе домой и сразу от порога начинали что-то требовать. И никто из них даже не догадался спросить у нее: «Как тебе живется, бабушка? Может чем подсобить тебе?»
— Ты хочешь сказать, что я из той же когорты? — дернул Афанасьев щекой, тяжело засопев.
— Нет. Тебя я сама позвала, — сразу пресекла она зарождавшийся спор.
— А ты, пожалуй, будешь не Баба-Яга, — прищурился он, переводя дыхание в нормальный ритм.
— Кто же, тогда? — уперла она руки в боки, мгновенно превратившись в «дражайшую Солоху», что, впрочем, было примерно то же самое.
— Василиса-премудрая, — с театральным пафосом сообщил он, поднимаясь со стула.
— А ты, стало быть…
— Иванушка-дурачок. Тут без вариантов, — комично развел он руками, приводя хозяйку в благодушное настроение.
— Ладно уж, Иванушка! Иди-ка в душ. Найдешь?
Тот кивнул.
— А я пока со стола приберу. Ну, ступай-ступай, — игриво шлепнула она его полотенцем ниже спины для придания нужного ускорения.