Позже пытался припомнить: что чувствовал в те минуты? о чем думал? И ничего вспомнить не мог.
Сорвав с деревьев рассыпчатый, не успевший прирасти к веткам снег, ветер, раскружив его, вдруг замирал, словно любовался, как тот почти отвесно падает на землю. Снежинки, опускавшиеся на запавшие, неправдоподобно быстро обросшие щетиной щеки и заострившийся подбородок Репьева, таяли, обращались в капли. Зависнув на щетине, они твердели и становились дымчатым бисером. Снег набивался и в чуб, он как бы высвечивал его.
Холода Репьев не чувствовал. Как не замечал он сейчас и того, что из окон быткомбината давно уже наблюдают за ним. Память увела его в прошлое.
…Ночь. Степь. Строительная площадка. Освещенный двумя прожекторами проходческий копер. Около него — паренек. Это его третья трудовая ночь в роли сменного мастера. Стволовой — в машинном здании, коротает время с лебедчицей. Бригада — в стволе. Обуривает забой. Мастер ходит вокруг копра, ждет: вот-вот по высокочастотной связи сообщат проходчики, что бурение закончено, он вызовет запальщика и спустится заряжать шпуры. Но проходчики почему-то медлят. «Может, у них что незаладилось?» Мастер пробует связаться с ними — безрезультатно. Его охватывает беспокойство. Он направляется в машинное здание: посоветоваться со стволовым — человеком опытным, переведенным на поверхность временно, по болезни. Чтобы не месить грязь, идет по воздушной магистрали — шестидюймовой стальной трубе, подающей в ствол сжатый воздух. Труба входит в холмик перемешанной с углем породы. А тот холмик взялся жаром — самовозгорание. И труба раскалена. Докрасна. Мастер будто споткнулся: «В сжатом воздухе есть пары масел. Они сгорают, а угарный газ — туда, в забой… Так вот почему молчат проходчики!» Мастер бросается назад:
— Остановить компрессор! Вентиль закрыть!
Потом к резервной бадье и — стволовому:
— Спускай!
Вылезает на последнем полке — нет воздуха. Полуметровая труба, по которой от вентилятора он поступает, раздута до отказа, такая тугая, будто не из прорезиненной ткани она — из железа, а воздуха в стволе нет. «Что за диковина?!» — удивляется мастер. Спускается по подвесной лестнице, глядит — вот в чем дело! Конец трубы загнут вверх и пережат. Струя, видать, слишком сильной была, ее напор уменьшить решили да перестарались. А смрад в забое — не продохнешь. Проходчики — вповалку. Все. Мануков, бригадир, бормочет что-то невнятное. Троих мастер усаживает в бадью. На Манукова направляет вентиляционную трубу. Свежая струя бьет ему прямо в лицо. Сам, широко расставив ноги, становится на борт бадьи, дает сигнал: «Вира!»
Мастер вытаскивает проходчиков, укладывает их покатом, приказывает стволовому:
— Расстегнуть вороты, ослабить ремни!
А сам — за Мануковым. К приезду горноспасателей — все четверо на-гора!
«Тяжелое отравление окисью углерода, — заключает врач. — Еще бы полчаса и — смертельный исход».
Командир горноспасательного отряда Тригунов жмет мастеру руку, хвалит за мужество, находчивость, приглашает к себе на работу. Начальник проходки премирует месячным окладом. А через несколько дней — статья в молодежной газете: «Комсомолец Павел Репьев». И приглашение Манукова на дружеский ужин.
…Домик Манукова. Зеленая калитка. Около нее — хозяин с хозяйкой, а за ним — еще три пары: остальные спасенные проходчики с женами.
— А вот и наш герой! — торжественно объявляет Мануков. Его жена обнимает Павла. И плечи ее начинают дрожать. Потом Павла обнимает другая женщина, за ней — третья, четвертая… А Мануков и его друзья стоят полукругом и виновато улыбаются. Но вот из калитки вылетает девушка в легком сиреневом платье.
— Марина. Дочка, — представляет Мануков.
Марина всплескивает руками:
— Что вы, в слезах утопить гостя решили?!
И берет его под руку. И ведет в сад. Под яблонями — столы, белыми скатертями накрытые. А на них — дивизию накормить можно! Девушка приглашает гостей к столу, а Павла ведет на почетное место и сама с ним рядом садится.
— Дорогие родственники и друзья! — несколько торжественно начинает хозяин. — Я предлагаю выпить за здоровье, — Мануков по-отечески глядит на Павла и Марину, — и счастье… И счастье, — увереннее повторяет Мануков, — нашего спасителя Павла Репьева!
Все встают. Марина улыбается. На щеках и подбородке обозначаются ямочки.
Ужин удался на славу. А когда одна захмелевшая молодка, вообразив, что на свадьбе она гуляет, выкрикивает: «Горько!» — Марина дает знак Павлу. Выждав удобный момент, они незаметно выбираются из-за стола, выскальзывают в калитку и уходят в притихшую, покрытую сумерками степь.