— Давай лучше камни бросать, — скрывая, что прыгать ей страшно, сказала Маринка.
— Неси, — великодушно согласился Гаврик.
Она побежала к меже, разделявшей лес и пашню, где громоздилась куча голышей, а когда вернулась — Гаврика не было. Не было и кустика, у которого он стоял. Маринка, не помня себя, с криком бросилась навстречу воспитательнице…
— Жуткое девке снится, — пробормотал Ляскун.
— С радости так не кричат, — согласился Ермак.
Жажда прогнала тревожный сон. Шершавым языком Марина облизала запекшиеся губы, зажгла свет. Пригоршнями потянулась к «фиалке», все так же вытекавшей из-под рештака. Торкнулась в бечеву. В тот ее конец, на котором был лифчик. Ермак принес Марине этот обрывок, когда «пьедестал» возводили. Она повесила его на рештак, приберегла на всякий случай. И вот натолкнулась на него. Хотела отвести в сторону, чтобы не мешал, — пригоршни попали в углубление. «Так это же то что надо», — мелькнуло в голове, и Марина аж вздрогнула от радости. Стала развязывать узел. Мокрый, он не поддавался. Не смог развязать узла и Ермак. Лифчик оторвали — ведь нужны были только его полушария.
Одним из них Марина зачерпывала «фиалку» и та, просачиваясь сквозь него, хоть и не теряла аспидной черноты, приобретала подвижность и тонкой струей втекала во второе полушарие, которое держал Ермак. Пройдя сквозь него, «фиалка» становилась мутной водой без видимых примесей и попадала в флягу. С ней сидел Пантелей Макарович.
Марине казалось, что вкуснее воды она никогда не пила. Тоже говорили Ермак и Ляскун. Напившись вдосталь, опять начали подремывать. Заснуть по-настоящему не давал голод. И хорошо, что они не спали.
«Фиалка» опять заворочалась, забулькала, стала взбухать и полезла, полезла вверх, подбираясь к горлу. И Марине уже не хватало роста, чтобы подняться над нею.
Одной рукой, обхватив ее ниже пояса, Ермак поддерживал Марину, на другом его плече висел Ляскун — ростом он был ниже Ермака.
— Как погибать будем? — потерянно спросил Ляскун, словно речь шла о малозначащем, обыденном обряде, но для совершения которого ни у одного из них, как на грех, не оказалось опыта.
— Тебе что, не терпится? — с досадой оборвал его Ермак.
— Напрасно сердишься, — вмешалась Марина. — Пантелей Макарович, пожалуй, дело говорит. Ясность внести надо.
— Ну, ну…
— Отцепиться должны мы, может, ты хоть уцелеешь…
— Что-о? — Ермак осветил Марину. Потом направил светильник на Ляскуна.
Тот успокоил его:
— Никто из нас, понятно, такой ценой покупать себе жизнь не станет… Но ведь ослабнешь, уронишь ее или я не удержусь. И начнем тут барахтаться, друг друга топить…
— К чему ты это?
— А к тому, что если и суждено погибнуть, так по-шахтерски надо, с достоинством. И если у кого из нас вдруг, скажем, обнаружится слабость, — сделать так, чтобы ее вроде и не было, чтоб в последнюю минуту сами себя и друг друга уважать не перестали.
— Пожеланьице дельное…
— И вполне осуществимое, — приняла Марина сторону Пантелея Макаровича. — Переломил шланг, два-три вдоха и — все.
— Когда, Ермак, невмоготу тебе станет или сам ртом зачерпывать начнешь, тогда и действуй… — добавил Ляскун.
— По его сигналу вы, Пантелей Макарович, переломите шланг и завяжите его.
— Ты согласен, Ермак?
Тот промолчал.
И все с облегчением вздохнули.
А смерть точно в прятки с ними играла. «Фиалка» вскоре снова отхлынула. Ее уровень упал, но Марина уже настолько ослабела, что сама стоять не могла. И Ермак продолжал поддерживать ее.
Он не чувствовал ни рук, ни ног. И если бы оторвать от него Марину — рухнул бы в черное месиво и больше не встал. Ощущая ее тепло, слыша ее невнятные слова, Ермак все ниже и ниже склонялся к ней. И не заговорил — задышал ей в лицо:
— Давай, Маринка, поклянемся: час или сто лет приведется прожить — проживем их вместе, неразлучно, Обещаешь?
— Обещаю.
Почудилось, ли или Марина действительно так ответила, но свежие силы, рожденные одним этим еловом, наполнили каждую клеточку его тела. И он, как в бреду, стал твердить для нее и для себя: «Я выстою. Выстою».
А Пантелея Макаровича держала на ногах мысль о его ребятах. «Папка, — кричал ему меньшой, Василько, тоненьким голоском, — не уходи от нас, ты нам нужен, папка!» «Ты нам нужен, — мне, Василю и мамке», — вторил ему Архипка. «Пантэлэю Макаровичу, — с укором приговаривала Мотря, — чы ты чуешь, що наши хлопци кажуть? Нэ можуть воны без тэбэ. И я не можу».
Опасаясь забыться и потерять равновесие, Ермак до крови кусал губы. Боль прерывала забытье лишь на время, а чтобы продлить это время, он упрямо продолжал твердить: «Выстою! Выстою!»