Тригунов вошел быстро, порывисто, правая рука взлетела к ушанке:
— Прибыл с двумя отделениями оперативного взвода и помощником по медицинской службе.
Хотя Колыбенко и ждал, что Тригунов вот-вот подъедет, тот появился как-то внезапно. Колыбенко встал, шагнул ему навстречу. Он не успел еще промолвить ни слова, но его просяще протянутая рука, удар бедром об угол столешницы, которого он не почувствовал, хруст стекла под каблуками, которого он не услышал, сказали Тригунову многое.
— Ознакомьте с обстановкой, — привычно бросил он, направляясь к длинному — для совещаний — столу. За ним последовали Гришанов, Комлев, командиры отделений Сыченко и Капырин. Репьев развернул оперативный журнал и приготовился записывать.
— Известно следующее…
Колыбенко опустил на план горных работ, которым была накрыта добрая половина стола, полусжатый кулак, а когда поднял его — на чертеже осталось расплывшееся красное пятно. Он вздрогнул от суеверного страха: «Гарный» залит кровью…
— Где-то порезались? Дайте перевяжу, — предложил рядом стоявший Сыченко.
— Стекло, когда план доставал…
Репьев склонился над журналом, и черная, с наклоном вправо вязь из чисел и букв побежала над голубыми линиями.
«1.22.01.6.16. На шахту прибыли отделения тт. Манича (5 чел.), Кавунка (6 чел.)».
«2.22.01.6.17. Командирам отделений тт. Маничу, Кавунку (старший — Манич). Спуститься по людскому стволу на горизонт 1030. Следовать по «Южному» квершлагу на участок «Гарный». Разведать «Восточную» лаву и ее откаточный штрек. Оказать помощь застигнутым в них людям.
Отложив путевку с пометками Манича, Репьев продолжал:
«3.22.01.6.20. На шахту прибыли командир отряда т. Тригунов, помощник командира отряда по медицинской службе т. Комлев, отделения тт. Сыченко (6 чел.), Капырина (6 чел.), возглавляемые командиром оперативного взвода т. Гришановым».
«4.22.01.6.21. Обстановка на аварийном участке и в шахте».
За какие-нибудь полторы минуты, потребовавшиеся на то, чтобы Гришанов заменил испорченный план другим, а Сыченко наложил повязку, Репьев записал все, что уже следовало записать, и подвинулся ближе к главному инженеру.
…Как-то на одной из аварий — пожар случился — командир отряда оставил Репьева при себе.
— Пименом будете. Помните, кем Пимен работал?
Репьев замялся.
— Ну, ну, — приободрил его Тригунов. — О пушкинском Пимене, летописце говорю. И вас я летописцем назначаю, будете вести журнал горноспасательных работ — оперативный. Важный документ. Весьма! Он — наша память, а помнить надо не мало… Находятся ловкачи, которые свою вину на других перепихнуть хотят. Вот, мол, если бы горноспасатели сделали то-то и то-то, так-то и так-то, гляди, ничего бы и не было. Тут он и кстати, оперативный журнал! Ну, а если зяву схватим… В общем, надо, чтобы в этой летописи нашей каждое слово на месте стояло и имело лишь одно значение, чтобы, как теперь говорить принято, было однозначным. Особенно надо быть внимательным при описании оперативной обстановки: она определяет тактические решения и вынуждает изменять или отвергать их…
Помня это, Репьев старался не пропустить ни одного слова Колыбенко. Как пригодился ему навык, выработанный за годы учебы в техникуме! Его конспекты считались лучшими на курсе. Однокашники ценили их выше самых признанных учебников.
Колыбенко то и дело умолкал, терял мысль, повторялся. Репьев стенографировал все подряд в черновой тетради, чтобы затем, высветлив суть и отжав словесную воду, внести информацию главного инженера в журнал.
— Под «Восточную» лаву в пять двадцать, — Колыбенко придвинул к себе листок, — да, в пять двадцать была направлена партия порожняка. На откаточном заработал сигнал. Аварийный. Метана было больше трех, — склонился над листком, — три с половиной процента, пыли — дышать нечем. Машинист оказался осторожным. Мотор и свет выключать не стал — опасался искры и взрыва. Добежал до первого телефона, позвонил диспетчеру. Думаю, — заторопился Колыбенко, — произошел выброс угля и газа, его очаг — в «Восточной» лаве…
Перечислив затем работавших на восточном крыле и указав места, на которых работали и где, видимо, были застигнуты выбросом шахтеры, он с нескрываемым беспокойством назвал Кособокина и Зимина.