Понимаю: односторонний разговор ничего не даст. Сколько бы вопросов я ни задал, как бы хитроумно ни пытался проникнуть в глубь взаимоотношений матери с дочкой, расстроенная мама будет все время, словно флюгер, поворачиваться лицом „к ветру“ и делиться своими обидами, приумножать число подробностей, припоминать словечки, жесты, интонации.
Надо выходить на общение с дочерью.
Но как? Допустим, я сумею познакомиться с Людмилой, возможно, войду к ней в доверие — все равно я не вправе спрашивать у девочки-подростка, что она думает про свою мать и тем более что ей в матери не нравится. Такие вопросы задавать детям категорически недопустимо.
К счастью, Людмила учится в школе, где моя приятельница работает библиотекарем. Эта предприимчивая женщина часто устраивает всякие опросы, занимательные встречи, вечера вопросов и ответов, беседы. Обычно, когда я прошу ее о помощи, она охотно откликается.
Чаще всего я не настаиваю, чтобы опросные листки были персональными, прошу только указать возраст отвечающих или класс, в котором они учатся.
На этот раз условия „игры“ несколько иные, мне нужен именно персональный ответ, и, если он окажется особенно интересным, хорошо было бы продолжить беседу, повести разговор с глазу на глаз. А вопрос такой: „Какую черту характера вы постараетесь привить своим будущим детям в первую очередь?“
Ответ Людмилы гласил: „Ребенок должен быть прежде всего самостоятельным, это позволит ему расти смелым и сильным, готовым к преодолению любых трудностей, какие могут помешать, затруднить, испортить жизнь“.
И ответ этот дал мне основание для прямого разговора с девочкой.
Ничего не выспрашивая, ничего не вытягивая, я очень быстро понял, что произошло в Людмилиной семье и почему она, испытывая сильнейшее „притяжение“ к отцу, с трудом терпит мать.
Люде был годик, она подходила к стулу и слышала: „Осторожно, Люда, не урони на себя стульчик“; она тянулась к цветку — „Не опрокинь вазу“; она бралась за ручку двери, приподнявшись на цыпочках и превратившись в натянутую струнку — „Не ударься, Людочка“…
Шло время, девочка делалась взрослее, самостоятельнее, а аккомпанемент не ослабевал: не пей воду из-под крана, не ходи без ботиков, надень шарф, застегнись, порежешься, заразишься, позвони, когда выйдешь и когда дойдешь и, если задержишься…
А отец? Он усмехался, почти не вмешивался, а когда вмешивался, то совсем иначе:
„Смотри, как надо ножик держать… Ясно? Давай“.
„Ревешь? Ладно, когда кончишь, зайди скажи, я не спешу…“
„Записку получила от парня, говоришь. Ну что ж, все девчонки получают записки. Хочешь, чтобы я прочел… Ну давай. Хочешь, чтобы высказался? Ох, Людка, много он ошибок насажал. Несерьезный, боюсь, человек…“
И опять мама сидела передо мной, и опять нервничала, и мне было трудно, потому что я обязан был говорить правду, а правда была не из приятных.
Людмила в свои четырнадцать лет из-под материнского влияния ушла и вернуть ее одними разговорами было уже невозможно. Поводом для сближения могла бы стать необыкновенная ситуация, резко меняющая привычное течение отношений.
Скажи, например, мать Люде, что она завтра выходит на работу (до этого женщина не работала) и просит дочь принять часть забот об отце и братишке на свои плечи, возможно, это возымело бы какой-то эффект; объяви мама, что она в положении, что у Люды будет еще один братишка или сестра, — и такое могло бы сыграть решительную роль в отношениях между матерью и дочерью, а просто слова, даже и самые складные, едва ли…
У этой истории оказался неожиданный, незапланированный счастливый конец. Примирение и взаимное „раскрытие“ состоялось из-за внезапной и тяжелой болезни матери. Она лежала в больнице. Люда вела самолично дом, видела, как нервничает отец, возмущалась беспечностью семилетнего брата Славки, старалась не отставать в школе, возила передачи в больницу. Ей было очень трудно, она справилась, стала больше уважать себя, и вот тут произошло „открытие“ матери.
— Она у нас такая терпеливая, — сказала Людмила и покровительственно добавила — хотя и не совсем от мира сего…
Если бы Людмилина мать знала раньше, если бы могла предположить до того, как очутилась в больнице, что ее дочь очень даже от сего мира, может быть, она и не стала бы дрожать над ней. Хотя, как знать, матери часто бывают слепы, когда дело касается их детей.