Во сне часто ничего не боишься — но это если понимаешь, что спишь. Хотела бы я сказать, дескать, произнесла следующие слова тихо и с достоинством, но на самом деле я завизжала, как малое дитя:
— Что ты тут делаешь?!
Еще бы, взрослый лось, с две сажени ростом. Не съест, конечно, но прибьет легче легкого. Однако на уме у него было иное: местный подогнул ноги и склонил голову. Осмелился бы кто-нибудь подойти к нему в явном мире? Не берусь судить, но во сне никогда не знаешь, чего от себя ожидать.
В ночных грезах нельзя точно определить время, но путь наш длился долго. Ощущения были приятными, но будто бы привычными, намного привычнее той неловкости, что я испытала, когда отец пытался научить меня ездить на лошади. А самое странное — путешествие имело смысл само по себе. Живя с отцом и мачехой, я всегда думала наперед, или припоминала прошлое, или скучала. Было у тебя такое: занимаешься чем-то, и больше ничего в голове нету, ты полностью живешь? Говорят, у художников и других артистов бывает.
Мы остановились у самой деревни. Я уже смутно помню ее, однако же могу описать впечатление: из захудалого, маленького, но полного жизни селения оно обратилось в мертвое, промозглое место, что года через два лес поглотит без остатка. Лось фыркал, как будто недовольно, чуял чье-то приближение. Пурга подбиралась к домам.
***
И тогда из метели и холода вышла ледяная дева, сотканная из снега, и стужи, и тумана, и звездной ночи. Зрелище было прекрасным. Очень сложно описать что-то настолько завораживающее и одновременно пугающее. Со стороны я сумела разглядеть ее лицо. До чего же красивое! Не молодое — молодые все похожи, ничего интересного. По чертам и манере движения ей можно было присудить как зрелый, расцветный возраст, так и непостижимую древность. Это скорее была стихия, а не человек. Но главное, что я откуда-то знала — во сне же часто так — что, если еще хочу остаться живой, в обычном, теплом, человечьем теле, ни в коем случае нельзя смотреть ей в глаза. К счастью, существо шло — парило, скорее — ко мне вполоборота, позволяя любоваться собой без последствий.
Она коснулась длинными пальцами окошка, и ветхая оконная створка открылась сама собой, открывая взору силуэты спящих жильцов. Дева легко подула внутрь — выглядело это как миниатюрный снежный вихрь — и в миг ставни и стена вокруг них покрылись плотным инеистым узором, а изба аж заскрипела от холода. Я уже не видела хозяев, но что-то мне подсказывало, что они больше не здесь.
На гибель мирных селян я смотреть не могла.
— Они ни при чем! Оставь их! Они мне ничего не сделали!
Мой голос звучал совершенно жалко и, очевидно, не имел никакого значения.
Тогда неожиданно для самой себя я выкрикнула что-то чужеродное и неясное:
— Skaði!
Она услышала, но едва повернула голову, переходя — перелетая — к соседней избе. Я повторила попытку:
—Móðir! Skildu þau eftir!
На этот раз она резко обернулась. Я не успела зажмуриться.
— Farðu eða þú deyrð.
Слова совсем не походили на женский голос, разве что отдаленно: они залетали в уши с ветром, шумели склонявшимися деревьями, скрипели растущим на глазах льдом. Последнее, что я успела подумать — где-то я похожий звук уже слышала. Год назад.
***
Сон внезапно кончился, но завывания ветра не прекращались. Никогда, ни до того часа, ни после, не слыхала я такой сильной вьюги — она почти что грохотала. Задыхаясь от страха, я терла глаза и вглядывалась в окружающий мрак до тех пор, пока не смогла хоть что-то видеть. Будто чудес было мало, к вьюге добавился какой-то тонкий звон. Звуки исходили из дальнего угла, у входа в хлев. И, как я поняла, это был не звон, а скорее писк, то и дело теряющийся на фоне метели. Маленькие тени, практически неразличимые в ночи, бегали по полу вокруг меня. Постепенно, словно в продолжение сна, я различила голоса и даже слова.
— Кто вы? Что случ… происходит? Что такое?
Комочки не заметили моего замешательства или же не посчитали его важным.
— Боится света, — пишал один голос.
— Боится солнца, — вторил другой.
— Боится жизни, — звенело со спины.
Они молча обежали круг и запищали снова:
— Бояться нечего!
— Матушка пособила!
— Мóлодец во льду лежит!
И, хором, они затянули нечто вроде простенькой, но жуткой песни — как я сейчас знаю, звучащей полифонически, а тогда просто диковинно, в которой говорилось о зиме, лесе, втором повороте замерзшей реки и почему-то обо мне.