Точных слов было не разобрать. Тени обежали еще круг и столь же незаметно, как появились, юркнули по углам.
Как бы мне ни хотелось объявить все новым сном, забыть и лечь обратно, догадка о том, что все-таки произошло, уже завертелась в голове, требуя немедленных действий. И куда я пойду одна?
— Батюшка, вставай! Пойдем скорее!
Видно, лицо у меня было такое страшное или голос испуганный, что он не стал ни спорить, ни ругаться, ни расспросы вести. Просто тихо оделся, чтоб жену не будить, и вышел со мной.
Холод и ветер не годились в сравнение с теми, что во сне почудились, но толком мешали. Разобрать тропу и пройти до нужного места удалось через час иль больше. Отец по пути принялся было ворчать, но затих, стоило нам обнаружить предсказанное место.
Верно, кузнец развел костер, дожидаясь Ребо — следы золы запачкали снег, выдав расположение двух заиндевевших фигур, что мы в ином случае приняли бы за белесые коряги.
Сани стояли пустыми: лошадка убежала или попала в пасть к местным, у бедного кузнеца недоставало значительной части ноги — чистый покойник — а вот неудавшийся жених казался целым. Отец поспешил к несчастному: проверил сердцебиение, приложил ухо к груди и губам. Разом сникнув, сокрушенно покачал головой. А потом, словно по наитию, отодвинул покрывшийся инеем ворот — и отпрянул.
— Права ты, Марфуша, — прошептал, поднимаясь. — Из новых он был, обращенных.
Отец испугался неизвестного, завезенной веры, а я-то знала больше: донес бы на меня Ребо. Наслушался сплетен, и решил оговорить. Зря, зря рассказала про книгу. Хорошо, что не попала в силки, но вышло дурно. Хотя кто знает, что хуже? Видела я разных обращенных. Одна старушка, что с сыном с Юга на базар приехала, была добрее всех, кого я только встречала. Но в большинстве люди попадались другие. Васси рассказывала, жрец у них на стол заранее наливал спирту, а мальчишка, спрятавшись, снизу незаметно огонек подносил — вот тебе и чудесный огонь. Водой, якобы священной, как-то вся община отравилась. А что по мне было самое противное, зверей приказывали насмерть бить: медведей, воронов, волков, зайцев, змей, кошек, мышей... Никого и ничего не хотят оставить и по сей день. Но тогда было не до рассуждений: надо было предупредить, насколько далеко все зашло — и как же мне выбраться ночью в лес после такого?
Глаза отца между тем заметно бегали. Ситуация сложная. Тела кроме нас никто не видел. Объявить, что нашли? Спрятать? А как поймают? Впрочем, я знала, что делать, если поймают, и это пугало даже больше разоблачения.
Решение приняли за меня.
— Марфуш, — обернулся ко мне отец, — Слушай, дочка. Я знаю, где ты была в прошлые холода, и что с тобой приключилось, и кем ты ему приходишься — вид-то при моей старухе делал глупый, да только давно на свете живу, многое видал и слыхал. Я сам струсил, только дело попортил. Сразу бы ушел с тобой маленькой куда — а тут связался на свою голову… Знач-т, я снесу этого — кивок на Ребо — в прорубь, глыбу потяжелее привяжу, да и рыбье ажно в холода водится. Пойду к ихнему дому, про кузнеца скажу, волки съели. Поверят-не поверят — сова его клюй, что будет! Теперь нужно тебя устеречь.
Это его выраженьице про сову вызвало невольную улыбку— сейчас так никто не говорит — но улыбка получилась сквозь слезы.
— Не горюй. Ты хорошая дочка. Прости, что не смог достойно тебя вырастить. Мож, свидимся еще. Беги теперь. Беги, не оборачивайся, Марфа. Он своих не оставит.
Я не оборачивалась: рванула в лес, как звереныш, только меня и видели. Уже в глухой чаще еще слышным отголоском меня проводил крик отца:
— Хозяину поклон передавай!
Я бежала, наверно, быстрее спугнутого оленя — только мелькали ветки, снег скрипел, сердце в ушах билось как безумное. Вернулось чувство из сна про лютый холод и лося: чистая жизнь и осознание себя, без переживаний, сомнений, считай, без мыслей. Это хороший знак, что ты на своем месте — постарайся запомнить, ежели сумеешь.
И вот чем дальше я бежала, тем яснее осознавала, что все сложилось именно так, как дóлжно. Ребо оказался обманщиком и подлецом, сгубить хотел и меня, и батюшку, и даже мачеху ворчливую — за свое учение, церковнику хотел угодить.
В ворот набился снег, лицо не чувствовалось, одежда вконец изорвалась о ветви — только мне было все равно.
Может, и счастье это — изба, двор, дети, может, и новая вера их к добру приведет, чего не бывает — только не моя это дорога, а дорога моя — сюда, к Дубу у третьего перекрестка лосиной тропы, где я впервые встретилась с Дедом и матушкой прошлой зимой. Как ни жаль, пришлось забыть батюшку, мою Даренку, наш домик, деревенских девчонок, глупых, да добрых — хватит ходить вокруг да около, смущать народ: никогда не будет у меня человеческой жизни, потому что сама я дочь не человеческая.