— Не надо. Не надо. Сам, — мокрая рубашка липнет к животу. Кожу жжет. Захара уже след простыл.
Осоловело Дубровский смотрел на Аню. Та склонилась над ним. Сдвинула брови. Волосы забраны в короткий хвостик. Еще чуть-чуть, и подует, где больно. Или расплачется, или начнет смеяться.
Он неуклюже встал, опираясь на протянутую девчонкой руку.
— Всё нормально. Пустяки, — улыбнулся.
— Вы не договорили…
Старый осел. Посмотри. Посмотри на неё. Что видишь? Чуть было не сказал. Не выгнал. Не сделал непоправимое. Стало тошно.
— Да? Не помню, — солгал он. — Про что?
— Андрей. Вы говорили…
— Да. Про Андрея. Не важно. Просто береги его, Анечка.
***
Они поженились через три дня. Вдвоем, без свидетелей. Дубровский остался дома.
— Нет. Это ваше дело. Дальше — сами.
Еще через день он проводил их на транспланетный лайнер до Марса.
Дубровскому не было одиноко. С тех пор, как… Впервые не было. Нейрошапочку дети забыли дома, Аня её так и не доделала.
Дубровский взял со стола пульт. Поправил паутинку возле виска. Нажал кнопку.
Опять на диванчике сидит Женька. Машет и улыбается. Он подошел к ней, попытался коснуться. Получилось.
Женя рассмеялась беззвучно. Она никогда ему так не смеялась. Только Андрюшке.
— Послушай меня, только не перебивай. И не замыкайся, слышишь?
Ты считаешь, я правильно поступил? Отпустил его. А что оставалось? Приковать его к Луне? Разбить девочке сердце? Зачем…
Я всё боялся, ты узнаешь. Про Андрюшку, что он мертвый. Только это почти неправда. Он жив. Для всех, жив, кроме меня.
Значит, ему здесь не место. Рядом с собственной могилой. Пусть живет во второй раз. Так же, по-настоящему.
Знаешь, теперь мне жалко, что ты не видела, как он счастлив.
Дубровский говорил долго. Дольше, чем проговорил бы с настоящей дочерью. Просил прощения, объяснял. Уговаривал. Молчал, глядя ей в глаза. А потом стянул шапочку и разорвал её на клочки.