— Здравстфай, Ифан, — пьяно помахал Рафкат рукой.
— Привет, Рафкат! Бричка остановилась.
— Что с ногой-то? — поинтересовался, подходя, Иван.
— Понимаш, его сестра, — он указал рукой на жену Фаю, — сказал, што томовые живут на подловка, вот я полез, а лестница поломался и вот, — указал он на ногу, — поломал, наверно. А Файка сказал, што я пит не буду, и томовой и он всегда со мной будет. — А как твоя?
Иван головой указал на Вальку и подмигнул Садыкову.
Лошадь тронулась, Садыков опять упал на спину.
— Пошли, что ли, — дернула жена Ивана за рукав.
— Пошли, — согласился Иван. — А мой дед прав был.
— В чем?
— Что в патифоне люди есть. Ведь играет кто-то.
— Играет, — согласилась Валя, открывая плечом калитку во двор.
«Я тоже на пенсии был…»
Днем еще куда ни шло, терпеть можно было. Но ночи для Егорыча — острый нож к горлу. Венец мученический, да и только. Вечер наступает — душой как на Голгофу собирается. Изноется весь, пока рассвета дождется. Завтракать сядет, кусок в горло не лезет.
Супружница Нюрка, крупная моложавая женщина, первое время к бессоннице мужа сострадальчески относилась, ублажала всячески, потом, разобравшись, что никакая это не болезнь, а простая пенсионная хандра, стала раздражительно пилить старика:
— Занялся бы чем-нибудь, что ли, вон Савин на рыбалку ходит кажный день, свежей рыбкой домочадцев балует и ночи спит, не мается, — гундела она, соблазняя мужа культурной рыбалкой.
Егорыч, чтобы успокоить жену да и свою истомившуюся душу угомонить, так и поступил.
По зорьке отправился с Савиным на утренний клев. Пришли к месту, закинули удочки и сидят час-другой, комаров кормят своей кровушкой. Савин довольный, морда аж лоснится от удовольствия. Егорычу обрыдло такое мытарство, плюнул и стал удочку сматывать. Савин даже хрюкнул от возмущения. Егорыч шустро пошел в деревню, да впопыхах галоша с ноги спала, долго матерился, то ли на галошу, то ли на тронутого рыбалкой Савина, пока галошу обувал. Но зарекся на рыбалке время убивать. Жене же сказал:
— Да баловство вся эта рыбалка.
Ему требовалось что-то другое. Более живое, более подвижное, действенное, а не тягучие смотрины на гусиный поплавок. Но что, он и сам не знал.
А тут как-то Семен Королев, бывший школьный учитель, узнав о занудной Егорычевой болезни, предложил от чистого сердца, сердобольно:
— Идем к нам, в колхозный хор, мы по всему району с концертами ездим, я на ложках играю и вторым голосом пою, — сказал он с ноткой бахвальства.
На что Егорыч, кривя рот, ответил:
— Я ложками шти хлебаю, а вторым голосом пою токмо в катухе, когда по нужде хожу, и то редко бывает, так что извини, друг мой Королев, без меня обойдетесь на спевках.
И почапал в сельмаг за папиросами.
А настроения, ну никакого! Нулевое. Куда ни посмотришь, кругом не жизнь, а тошниловка.
Взвыть охота или морду кому-нибудь набить. Если и тебе набьют, тоже неплохо. Хоть какое-никакое разнообразие.
От сельмага отправился во вторую тракторную бригаду, где сам отгорбатил почти полвека механизатором. Там погоготал с мужиками, стоящими на ремонте, присоветовал молодым, кому как удобней свою машину отладить, и с бригадиром покатил на бистарке домой. По дороге заехали опять в сельмаг, там бригадир чекушку взял, и за сельсоветом в кустах ее раздавили, захотелось еще. Скооперировались и прихватили еще одну маленькую и банку кильки. Расслюнявились капитально. И только ближе к вечеру с поцелуями расстались. Бригадир долго не мог залезть в бистарку, все срывался и падал на землю. Егорыч, поднатужившись, помог ему взгромоздиться на телегу и сам, пошатываясь, пошел зачем-то к клубу.
У клуба резвились пацаны школьного возраста. Егорыч собрал их в кучку, принялся долдонить, что в их возрасте лучше сидеть дома и учить уроки, а потом, когда вырастут большими да грамотными, с большим уважением про слова-науку Егорыча вспомнят. Благодарить будут еще.
— Да пошел ты, дед, на хутор бабочек ловить! — крикнул возмущенно рыжий паренек и запустил в него палкой. Егорыча такой ответ обидел, и он стал взбудораженно разъяснять пацану о его дрянном воспитании и неуважении к старшим. Тут к нему подошел Валька Семенычев, в бытность он работал у него года три штурвальным. Пока не дотянул до механизатора широкого профиля.
— Ты чего, Егор Егорович, с малаями дерешься? — осклабился он, протягивая руку для поручканья.