— Обнаглела пацанва, в харю плюнешь — драться лезут, слова доброго не услышишь, в момент всю морду расцарапают, — начал возмущаться Егорыч, скребя левой беспалой рукой лысеющую голову.
— Да брось ты с ними вошкаться, нужны они тебе, идем лучше самогонку жрать, — позвал Валька, дергая Егорыча за рукав рубашки. И уговорил все же его, а много усилий и не надо было прилагать. Егорыч сегодня был такой Герасим, что на все согласен.
Пошли к Женьке Фирсову в кинобудку и под треск киношных аппаратов сели пировать. Потом зашли на огонек еще двое парней с банкой бормотухи, и тут пошло веселье. Егорыч все пытался парням втолковать про неуютность в его нутрях, но молодежь не слушала, а лишь ржала да чокалась стаканами. Егорыч обиделся и собрался было уходить, но его задержал Валька:
— Погодь, щас еще придумаем, ночь только началась, а ты гусей гонишь, не торопись, все одно: на пенсии к бабке успеешь. Щас Женька ленту смотает и пойдем к крокодилихе, — усаживая Егорыча на старое место, горячо убеждал он.
Старику уже было все до лампочки. И он промямлил, что согласный.
При выходе из кинобудки, один из молодых парней взял с полки моток шпагата:
— Сейчас кому-нибудь жучка поставим, — объяснил он Женьке, для чего взял моток.
Посредине деревни выбрали дом Карпова, и самый молодой полез в палисадник к окошку.
Егорыч заартачился, стал браниться матерно:
— Че, ядрена мать, я вам пацан, што ли, жучки по дворам ставить. Айда пойдем за самогоном, а опосля делайте, што хотите, хоть кол на голове тешите.
Но они громким полушепотом уломали старика и попросили встать за столб и затаиться. Егорычу ничего не оставалось, как выполнить их просьбу. Он встал за телеграфный столб и затаился в ожидании развязки проделки шалунов. А они начали потешаться.
Стук да стук картошкой в окошко. Вскоре в доме зажегся свет и громыхнула щеколдой входная дверь. А через секунду отборная матерщина по всей улице. Парни со смехом разбежались. Егорыч испугался и тоже хотел дать деру, но тут совсем некстати с ноги слетела галоша, и он пропахал носом землю. Пока поднимался, подскочивший в это время Карпов очень серьезно хлестнул его кулачищем по губам. Егорыч упал навзничь, и теперь, как навозный жук в проруби, сучил потешно ногами.
— Это ты, Егор Егорыч? — изумился, всмотревшись, Карпов. — Ты что, в детство впал, жучки по дворам ставишь? — бухтел он уже миролюбиво.
— Ды, я галошу потерял, а потом смотрю, луна, — оправдываясь, лопотал Егорыч.
Карпов протянул руку и помог ему подняться с земли:
— Да, никогда не ожидал, что ты на такое пойдешь, право, как дитя, кому скажи, не поверят. Обмочатся со смеху, — хохотнул он.
— Я домой пойду, — виновато буркнул Егорыч, размазывая кровь на битых губах. И забыв о потерянной галоше, пошатываясь, побрел к себе домой.
Карпов проводил глазами ссутулившуюся фигуру старика, поднял с земли забытую им галошу, хотел было окликнуть пешехода, но, подумав, махнул рукой и швырнул ее в свой двор.
— Вот клоун пенсионный.
Егорыч добрел до дома и на веранде на свернутые половики упал спать. Утром жена ударом веника разбудила его и сразу разверещалась:
— Што, седина в бороду, бес в ребро? Ты где, блудня, всю ночь шамонялся? Вот непутящий-то! — скандалила она, не забывая охаживать супруга веником. Егорыч, кряхтя, поднялся, жена испуганно прикрыла рот рукой, когда увидела его разбитые губы и засохшую кровь на подбородке.
— Кто ж тебя так-то? — выдохнула она смятенно, уронив веник на пол.
— Об порожек споткнулся, — угрюмо ляпнул он и пошел на кухню к умывальнику. Умываясь, по кускам вспоминал вчерашнюю суматошную ночь и содрогался от количества выпитого им.
— Надо ж, натрескаться до такой степени, вот тебе и заслуженная пенсия, — и он принялся костерить себя мысленно, вспоминая о прошедшей ночи.
— Дай сто грамм, — попросил он Нюрку, усаживаясь за стол.
— Дать бы тебе, — опять взъелась супружница, ставя на стол четвертинку. — Съездил бы к детям в город, погостил с месячишко, с внуками понянчился, чай, уж соскучились, — упрашивающим голосом уговаривала она его, наливая щи в тарелку.
— Да что ты меня, как дитя невразумительное, науськиваешь на город? — кидая ложку в тарелку, взъярился Егорыч. — Надо, вот сама и поезжай. — А с меня хватит, по горло поездами насытился, — психанул он, порывисто отодвигая стул, на котором сидел.
— Да угомонись ты, делай, што хочешь. Ночами не спи, водку трескай, — нарочито ласковым голосом успокаивала его жена, и, наученная горьким опытом, пятилась к входной двери.