— Пошли, матери поможем, — как ни в чем не бывало позвал он меня за собой, направляясь к дверям. Потом мы с ним сидели на погребке и с интересом разглядывали серебряные, потемневшие от времени, царские рубли.
— Зачем они тебе? — спросил я у него, крутя монету в пальцах. На монете был выгравирован мужик в короне, а поверх его головы надпись на иностранном языке. Которую прочесть мне как раз не хватало головы.
— У Сашки Приходько на шесть пачек папирос выменяю, — откровенно поделился он со мной своим кулацким замыслом.
Ленин был неисправим, что касалось курева. С полгода назад Сашка Приходько уже пытался отучить его от этой вредной привычки. Но переборола неуемная жадность Володьки. Кажется, Ленин курил с колыбели, и отучить его от этой дрянной привычки было тяжелей, чем медведя научить игре на флейте. Приходько был года на три старше нас, к тому же пофигистом по натуре, и вот однажды он предложил Ленину на спор, что тот не сможет за раз выкурить пачку «Прибоя».
— Выкуришь, дам пять пачек папирос, — соблазнял он Ленина расчетом.
— Выкурю, — гоношисто ответил Великий вождь и принялся табачить, причем вставлял в рот по пять папиросок сразу.
— Только все затяги в себя, — предупредил Приходько, во все глаза смотря на чудика.
— Козе понятно, — давясь дымом, но как прежде с гонором, пропищал Ленин и, посиневший, без сознания упал на пол. Испуганный выкрутасами незадачливого курильщика, Приходько побежал за ленинской сестрой Катей, которая работала в городе медсестрой, и уже вместе с ней приводили заядлого куряку в сознание. Ленин, придя в себя, настырно заявил Приходько:
— Я сейчас продолжу!
— Я те продолжу, курвец, — и Катька подзатыльниками погнала могутного курильщика домой. Но Ленину сей урок не пошел на пользу, в дальнейшем он так и продолжал баловаться махоркой. И сейчас он собирался обменять царские монеты на шесть пачек папирос.
Но меня соблазнила ощутимая и в какой-то мере даже приятная тяжесть царских рублей, и я великодушно предложил взамен мой последний, дорожный, рубль.
— Ты на него восемь пачек папирос себе купишь, — азартно уламывал я сомневающегося дядьку, и Ленин, поморщившись, сдался.
— А зачем они бабушке? — единственное, чем поинтересовался я, опуская монеты в свой карман. Я за рубль стал собственником истории. Сейчас меня это особо волновало.
— А я откуда знаю, — пряча рубль, брякнул довольный Ленин и пошел на улицу.
От покатых стен погребка шел терпкий запах прелой соломы, а от крышки — загнивающего картофеля, и в этой дурманящей какофонии запахов я предался мечтам-фантазиям. То представлял себя королем заморского государства и щедро расплачивался с подданными тяжелыми монетами, то пиратом, нагло грабившим сундуки путешествующих морем вельмож, и получая в конечном результате серебряные монеты. Так, вороша фантазию, сладко задремал на тулупе, постеленном на погребке. И приснился мне царь, бородатый, с золотой короной на лысой голове, он как взревет своей луженой глоткой:
— Отдавай мои деньги.
От этого крика я и проснулся. Но самое странное, что завывающие крики доносились со стороны дома. Прислушался. Показалось, что там кто-то поет. Да так высоко берет верхнюю ноту! «Какой голосище!» — изумился я и решил посмотреть на певца.
Зашел в дом и застыл, пораженный: оказалось, бабка Ленина порола. Он выл на одной ноте, да так высоко, что позавидовал бы любой оперный певец. Охаживая дядькин зад широким солдатским ремнем, она упрямо задавала один и тот же вопрос:
— И где они? И где они?
Ленин выл и извивался вьюном в ее хватких руках, но было видно, что он выдохся от своего партизанского молчания.
— У Валерки они, — слезно прокричал он мое имя, вырываясь из материнских рук.
Хотя я и не понял, о чем идет допрос, но бабка с кошачьим проворством поймала меня. Поймать-то поймала, но и пороть стала.
— И где они? — охаживая ремнем, теперь пытала она меня.
— Да кто, они? — испуганно спросил я, извиваясь, как Ленин, ужом.
— Царевы монеты, — крикнула бабка, лаская мой зад и спину.
Я поспешно достал и протянул ей царские червонцы, и она отпустила мою рубашку.
— Вот жулье несусветное, вот морды поросячьи, — уже успокоенная, костерила она нас, пряча треклятые монеты опять в свой кованый сундук.
— Я, понимаешь ли, энти деньги для зубов приготовила, а они, паразиты, их умыкнули, — миролюбиво дребезжал ее голос над сундуком. — Не малаи, а паразиты, еще только раз подойдите к сундуку, я вас высеку, — и она угрозно обернулась к месту, где минуту назад находились мы, но наш и след простыл, мы, всхлипывая, лежали на погребке.