— Где мой рупь? — обиженно отвздыхав, толкнул я дядьку в бок.
Ленин бросил скулить и озадаченно посмотрел на меня.
— Ваньке Степанову долг отдал, он мне в школе постоянно пирожки с чаем покупал, — промямлил он, размазывая по щекам слезы.
— А мне какое дело, пи-ро-жки, ты меня заложил бабке, вот и отдавай мой рубль, мне домой ехать не на что, — зло талдычил я Ленину.
— Тебя бы так секли, и ты б заложил! — виновато отбрехивался он.
— А меня тоже пороли, и все по твоей милости, — окрысился я на Володьку и опять кулаком пхнул его в бок.
В это время скрипнула дверца и к нам заглянула бабка, подслеповато щурясь, приказала:
— Ступайте, обормоты, поешьте и идитя огород за родником полейте.
Всю недальнюю дорогу до родника мы шли и бранились. Вернее, ругался я. Все доставал Ленина за мой дорожный рупь.
— И когда, скажи пожалуйста, когда ты успел его передать Степанову, когда Ивана я в глаза не видел? — донимал я его.
— Они с Валькой к стаду шли, вот тогда я их и видел, — объяснялся Володька, наступая осторожно на доску, перекинутую через ручей от родника. Соблазн столкнуть его в ручей был настолько силен, что я не сдержался и толкнул его в воду. Я, конечно, не догадывался, что сзади за нами следом не спеша переваливается бабка. Я не догадывался, но почувствовал это сразу, когда Ленин еще не начал верещать от ледяного холода. Бабка так же великодушно оттянула меня лозой, с которой она предусмотрительно шла. Не знаю, что лучше, северный холод родника или африканский жар по всей спине. Думаю, одно другого стоило.
— Я вам, бродяги, подерусь еще, — грозила она мне, убегающему по огороду, хворостиной, — ишь че удумали, — продолжала возмущаться она, помогая Ленину выбраться из родникового ручья.
Я, подвывая, присел на корточки в конце огорода и зверьком смотрел на мокрого, как курица, Ленина. Тот тоже подвывал, скорее от обиды. Бабка влепила ему подзатыльник и вскричала:
— Хватить ныть-то, о горе мое горькое, огород поливайте, абреки, — и, грозясь мне хворостиной, поковыляла, бурча, обратно к дому.
Огород мы поливали, не разговаривая друг с другом, и так же в тягостном молчании вернулись на погребок.
Я, накрыв голову подушкой, лег и стал предаваться мстительным планам. В своих несбыточных мечтах я перевалял и зло растоптал все кусты бабкиных помидоров и даже капусту, взрыхлил ногами все грядки морковки и свеклы, в общем, в неумной мстительности своей натворил столько бед на огороде, что самому стало страшно. И это все за хлесткий ожог по спине. После подобного мысленного террора я немного успокоился и даже задремал.
На ужин бабка принесла нам пирожки с картошкой и крынку молока. Пережевывая пирожок, я начал канючить:
— Приехал в гости, дорожные деньги выманили, бабка выпорола, завтра уезжать надо, у меня в школе отработка, а денег на дорогу нет, Ленин, видишь ли, мои деньги Степанову отдал, а мне теперь что, пешком до дома идти, умник хренов, — скрипел я, косясь на дядьку.
— А тебя сюды никто не звал, и деньги целее были бы, а то понаедут всякие, а потом им деньги на дорогу давай, — брякнул Ленин.
Мне захотелось треснуть хитрого умника по башке, но я, весь сжавшись, сдержался. Некстати вспомнилась бабкина лоза и ее последствия.
— Ты мои деньги верни, куркуль.
— Верну, — обреченно согласился Ленин, — вот Рудявко привезут на днях ребят, я у Надьки займу и тебе отдам твой паршивый рубль.
— Мне что, неделю ждать их с рублем?
— А я откельва знаю? — пожал он плечами.
— Мне завтра уезжать надо, у меня в школе отработка, — распсиховался я, хотя твердо знал, что нет у меня никакой отработки, просто мне надоело получать от бабушки незаслуженную, как мне казалось, трепку. Но вся загвоздка была в моем рубле, который щедрый Ленин отдал своему другу за то, что тот когда-то угощал его пирожками в школьном буфете.
— Отдам я тебе твой рубль, — просопел Ленин, засыпая.
— Когда отдашь? — нервно прошипел я, выдергивая у него из-под головы подушку. Но вождь пролетариата и кулак в одном лице уже спал. И во сне, наверняка, ему снился мой полоумный рубль.
На следующий день за завтраком Ленин как бы между прочим сообщил отцу сногсшибательную новость.
— Валерка седни уезжать хочет, у него отработка в школе, а деньги он в лесу потерял. Как теперь быть, не знает, — и полез первым за мясом в общую тарелку.
Дед был спокойным, как танк на прогулке, кажется, ничто не могло вывести его из себя, ничто, кроме очередности по старшинству лазанья в общую миску. Он, как всегда молчаливо и спокойно, треснул обнаглевшего Ленина деревянной ложкой по лбу и, зачем-то облизывая ее, шумнул бабке, возившейся у печки.