Когда Крендель ступил на майдан, там уже гуртовались трое пожилых казаков. Или, как называла их его супружина, — бражников. Все они маялись вчерашним перепоем и потому говорили друг с другом вяло, нехотя. Но Кренделя встретили достойно.
— Що, казаченько, головка после вчерашней горилки бо-бо? — гоготнули они, ручкаясь с Кренделем.
— Здорово, станичники, — откозырял он им.
Стали вместе ломать голову насчет поллитры первача. Когда это дело обмозговали, то отправили гонца по намеченному адресу. Сами присели на корточки в кустах дожидаться засланного казака и точили лясы про жизнь.
— Живем, як москали, никакого тебе просвета в жисти, одна маета, — посетовал равнодушно Плужник.
— А все отчего, — подхватил Сурков и сам же ответил, — оттого, что в нас нет жилки единения. Вон за границей, что не по ним, махом затуркают, где Макар телят не пас, а мы, — и он обреченно махнул рукой.
Вернулся с бутылкой первача Чижов и, ставя ее в круг друзей, обрадовал убито:
— Все, Зайчиха обрубила хвост, пока, говорит, долг не вернете, ни грамма не получите.
— А долгов-то сколько? — поинтересовались в голос дружно Крендель с Плужником. — Чай, рублев триста будет?
— Пятьсот не хочешь, — кривя морду, пискляво ответил Чижов.
— Это откель столько? — изумились казаки и удивленно посмотрели друг на друга.
— От наших глоток, — вздохнул Чижов и принялся разливать первач по пластмассовым стаканчикам.
— Да, Горбач уделал нас, — зло процедил сквозь зубы Плужник, — виноградники вырубил, а теперь ходи по станице, за рюмочку кланяйся, своих-то лишились из-за умнющей лысой головы.
— Все они одного поля ягодки, дай только до власти дорваться, а там насулят с три короба, — в тон поддакнул Крендель. — Миллионщиков из ворья наделали и бахвалятся по всему миру, вон, мол, мы какие богачи, а обездоленных глаза не видят. А нам, видишь ли, казачество дали, а что к казачеству имеем, один пшик, виноградники и те повырубали. Одного не поймут золотые головы, что казак, как был, так и остался казаком, во все времена и при любых правителях.
— Сталина на тебя нет, он бы тебе всю политику по полочкам разложил, все бы сразу ясным стало, — перебил разглагольствующего друга Чижов. — Вот ответь мне, брат ученый, почему овца ходит кругляшками, а корова блинами, — и посмотрел на него со смехом, прищурившись. И тут же сам ответил под общий хохот товарищей.
— В дерьме не разбираешься, а еще в политику лезешь. Лучше думай, как нам гроши отдать, — подавая стаканчики казакам, уел он Кренделя.
— Душа, примешь? Не приму. Тогда подвинься, не то оболью, — Плужник, вытаращив глаза, под такую лихую шутку, принял стаканчик.
— Три рубля не деньги, — с такой короткой наплевательской присказкой последовал за ним Чиж.
Когда все выпили, то начали чесать затылки: «Где все же достать денег, на отдачу?»
Сурков, пожевав кончик висячих усов, высказал предположение:
— А что, если продать цыганам что-нибудь.
— Тебя, например, — съязвил Чиж.
Крендель, перематывая портянку, брякнул бездумно:
— А я только хрюкать умею.
Сурков внимательно посмотрел на вошкающегося Кренделя, потом на Плужника.
— А ну-ка покажи, — как-то загадочно попросил Плужник.
Крендель, хмыкнув, встал, притопнул, умащивая сапог на ноге и, не понимая, зачем нужно казакам его хрюканье, принялся воодушевленно повизгивать и похрюкивать, ну в точности, как голодный поросенок.
Казаки восторженно захлопали в ладоши.
— Ну, мастер, ну, специалист, — нахваливали они дружно Кренделя. — Похоже один к одному.
— Остается одна загвоздка, как цыган объегорить, чтоб подвоха не заметили, — заскреб седую голову Плужник.
До Кренделя только дошло, что его хрюканье имеет реальную цену. Допили остатки и стали коллективно ломать голову, как ловчее обдурить дотошных цыган.
Цыганский табор стоял за станицей, у реки. Стоял уже почти полгода, досаждая станичникам гаданием и постоянной кражей живности с подворья. Но, как говорится, не пойман — не вор. Но провести цыган еще никому не удавалось.
И Чиж начал рисовать простенький рисунок своей обдуриловки.
Мь, значит, сажаем Кренделя в мешок, и он начинает в нем неистово хрюкать. Мы тащим этот мешок цыганам и предлагаем им купить его, вернее, хряка, который в нем сидит.
— Только за тыщу рублей, — хорохористо крикнул Крендель, заразившись предстоящим обманом надоевших всем цыган.