Сзади, после не одной бутыли выпитой медовухи, громко переговаривались промеж себя цыган и Селин. Ванька думал о Насте. Она вспоминалась ему крестящей их на дорогу, сама светлая в светленьком платьице, хрупкая и легкая, показалась она ему необычным цветком в непроглядной ночи.
— Ночь прям тебе воровская, — восторженно обронил цыган.
— Не дай бог, в такую ночь да зимой, — поддержал разговор Селин, — от цыганского пота враз помрешь. — И засмеялся.
Ехали второй час, и совсем неожиданно впереди мелко заплясали огни Сорочинска. Селин тронул Ваньку за плечо.
— Давай правь к кирпичному заводу.
Но до самого завода с полверсты не доехали, встали сторожко в просеке.
— От греха подальше, — объяснил Лацко, когда остановились.
Ванька слез и стал подтягивать подпругу, погладив лошадь по животу.
— Сильно не тяни, — остановил Селин, — видишь, лошадь жеребая. — Пошептавшись с Лацко, коротко бросил: — Жди да наломай веток. — И канули в ночи.
Ждал долго, наломал веток и теперь сидел на них и курил, таясь, пряча тлеющий огонек промеж ладоней. Немного погодя послышался сдавленный кашель, звук падающего металла и следом, приглушенно, отборнейшая матерщина. Вернулись втроем, запыхавшиеся, но довольные.
Лацко сгреб сено с передка бистарки и принялся укладывать винтовки.
— Ты чего, Емельян, упал-то?
— Да тут ямок столько… — ответил незнакомец, подавая цыгану оружие. — А Пашкова и Коновалова, говорят, в Лобазах порубали, — продолжил он прерванный было рассказ.
— Ничего, Емельян, отольются кошке мышкины слезы, — грозно пообещал Лацко, притрушивая винтовки сеном.
Селин сгреб наломанные Ванькой ветки и набросал сверху, для неприметности.
— Ну, Емельян, спасибо тебе за сохранность оружия. Думаю, опосля нашей победы это дело обмоем, — обнимая незнакомца за плечи, благодарил его Лацко. — Нам пора ехать, уже близко рассвет.
— Да за что спасибо? Это приказ Пашкова — чтоб всех, кто восстанет супротив белой армии, оружием снабдил. Вот недавно в Тоцкое отправил тридцать две винтовки и пулемет; вам вот семьдесят штук. Это уж спасибо говорите предусмотрительному Пашкову и Коновалову, а мне-то за что? — говорил, как оправдывался, Емельян.
— Так не бай, тебе в первую голову спасибо, что сохранил, что не сдал новым властям. Ничего, Емельян, будет и на нашей улице праздник, верно баю, — в голос сказал кузнец, запрыгивая в бистарку.
— Давай, Ванек, трогай.
Ванька, пошевелив вожжами, только сейчас заметил, что Емельян — горбун.
Тяжело груженная бистарка грузно плюхалась в каждую яму и нудно скрипела на подъеме.
На горизонте, по самому небу, расплывалось золотистое пятно восходящего солнца. Но по впадинам бескрайней степи еще лежали дремотно свинцовые туманы, а цвет реки был пугающе темен и знобок.
Селин и Лацко сидели и, довольные сделанным делом, чадили самокрутки и вели никчемный разговор, нет-нет да бросая в спину Ваньке шутливые слова.
— Мотри, Ванька, не засни, не то падешь под ноги коню. — И беззлобно гоготали.
Полдела сделали, настроение было хорошее, и теперь мужики по-свойски подтрунивали над пареньком.
Ванька сидел за возницу, чутко ворочая по степи глазами, свесив ноги с передка бистарки. Вдруг из-за взгорка от далекой реки показались шесть всадников.
Ванька осадил лошадь, стал всматриваться.
— Ты что, Ванька? — спросил Селин, не видя всадников.
— Казаки! — хрипло вскрикнул паренек, хлобыстая вожжами по брюхатой лошади.
— Гони! — визгливо крикнул Лацко, доставая винтовки со дна бистарки.
— Ну и, мать твою, попали!.. — простонал Селин, клацая затвором.
Всадники быстро приближались. И коротко, как вспышка молний, сверкало над их головами обнаженное жало клинков.
Один, на гнедом скакуне, обогнав остальных, шел наперерез бричке.
В трясущейся повозке открыли беспорядочную стрельбу, но казаки, как завороженные от пуль, уже настигали подводу.
Лацко вдруг ойкнул от выстрела, схватился за голову и упал на дорогу, под ноги несущихся коней.
Кузнец, обхватив живот и воя истошно и утробно, червяком ворочался в повозке.
При повороте на деревню, возле каменного идола, лошадь вдруг сделала невероятный скачок и пала замертво. Бричку подняла какая-то страшная сила, а затем швырнула наземь. Ванька отлетел к каменному идолу, как во сне, тяжело поднялся на ноги и, шатнувшись, сделал шаг к лежащему без движения дядьке Серафиму.