Вернулся через три месяца капитаном, с орденом Красной Звезды и пулевым шрамом на груди. Машеньке со смехом ответил:
— Или грудь в крестах, или голова в кустах. Так мы воюем.
За то время, пока он гонял обезьян по джунглям, умер его тесть, профессор Сергей Николаевич. Машенька ездила хоронить его и вернулась, убитая горем. Но с возвращением Николая ожила и вновь защебетала. Только нет-нет да запнется во время беседы и уйдет в себя, замолчит или вдруг ни с того ни с сего расплачется. Николай, понимая причину ее слез, успокаивал, как мог, прижимал к себе и, лаская по голове, утешал потухшим голосом:
— Вот получим квартиру и сразу заберем маму к себе.
— Она не поедет, — всхлипывая, отвечала Машенька.
— А мы ее в чемодан, и увезем, — серьезным голосом говорил он ей.
Она, подыгрывая его шутке, смеялась, а позже, успокоенно, соглашалась с мужем.
— Надо чемодан большой купить, куда мамку положим, продукты туда же.
— И еще дезодорант, два флакона, чтобы лежала с комфортом, как на пляже в Сочи, — подхватывал он шутку, и они уже вместе безудержно хохотали, представляя бабку в чемодане.
Квартиру-то они получили, но следом пришла командировка в Чечню. Куда он отправился со взводом своих солдат. За первой командировкой была вторая, сегодняшняя, когда разорвавшаяся граната едва не угомонила его навсегда. Но, всем смертям назло, он выжил.
— Вот и твоя кашка прибыла, — нарочито весело сказал, входя, палатный врач, а следом вошла медсестра, хрупкая и настороженная. Таким робким шагом, как входят практиканты. И вдруг, закричав в голос, роняя свертки на пол, кинулась к его кровати и упала на колени, уткнувшись в его плечо, зарыдала:
— Ты жив, и слава Богу! Ты жив…
— Ну, это что такое? — сказал разочарованным голосом врач Васильев, помогая ей встать на ноги. — Если б я знал, что вы тут панихиду по живому устроите, то близко бы к раненому не подпустил, — бубнил он, усаживая ее на стул.
— Машенька, Машенька, — вскрикнул Николай, только сейчас признавший в медсестре свою родную Машеньку.
— Простите, ради бога, — вытирая мокрые глаза на радостном лице, тихим, певучим голосом прошептала она.
— Так-то оно будет лучше, — с улыбкой согласился Васильев и добавил, выходя из палаты:
Никаких слез и причитаний, иначе отправлю обратно к моржам. А сейчас устраивайтесь. Койку вам принесут. Будете спать рядом. А он у вас молодцом. Одно слово — Морская пехота. Это вам не фунт изюма.
— Как исхудал-то и небритый, — засуетилась Машенька, когда врач ушел. — Сейчас я тебя умою, а потом будем бриться и кушать.
Николай перехватил ее за запястье и притянул к себе:
— Машенька, милая Машенька, как я по тебе со скучился. Рад, что ты рядом, что ты здесь, — шептал он, страстно целуя ее лицо и шею. — Но запомни на веки вечные казачью пословицу «Когда я есть, смерти нет. Смерть придет, меня не будет». И чтоб я больше не слышал заупокойных напевов при мне. Договорились?
Николай восторженно поцеловал ее мокрое от слез лицо.
— Подожди ты, — воспротивилась она, отстраняясь от Николая. — Врач мне сказал: никаких лобызаний, это будет потом. Ты же весь изранен. А туда же, эх, герой! — улыбнулась она, растирая кулачками заплаканные глаза.
Николай с умилением и восторгом смотрел на свою Машеньку и словно не мог налюбоваться:
— Какая ты у меня красивая. Ах какая женщина, ка-кая женщина, мне б такую, — вдруг, счастливо засмеявшись, запел он.
Машенька испуганно накрыла его рот ладонью:
— Тебе врач и есть, и пить запретил. Только губы ватой смазывать, и так одними растворами питаешься, потому что кишечник у тебя весь разорван. Разрешен только кефир и яичко всмятку. Вон пузырек уже полный сукровицы, — спохватилась она. — А он еще миловаться лезет, — шутливо шлепнула его по губам ладошкой.
— Целовать любимую жену мне никто и никогда не запретит. Это вне закона.
— Лежи уж, законник, — поправила она волосы под косынкой и стала прибираться на тумбочке. — Прав был папа, ох как прав, жили бы сейчас в Санкт-Петербурге и горя не знали. Никаких тебе госпиталей, никаких лазаретов, живи как у Христа за пазухой. Ведь уперся, как баран. Нет ничего, кроме флота. Вот твой флот, и кому ты нужен сейчас? — слезно роптала она, выливая сукровицу из банки в ведро.
Николай молча поймал ее руку:
— Понимаешь, Машенька, — выдохнул он страстно, — в Россию внаглую поперли воры и самозванцы. От былой России остался один пшик. Ты сама видишь, что настали такие лихие времена, которых и в революцию-то не было. Каждый пупырышек возомнил себя хозяином страны, и каждый из новоиспеченных правителей норовит оторвать для себя кусок пожирнее да послаще. Потому что ворье осталось в сущности своей ворьем. И как сказал Верещагин: «За державу обидно». Так вот, если я не буду гореть, если ты не будешь гореть, так кто же разгонит тьму. А армия — это единственная сила, на которой держится страна. И я верю, наступит тот день, когда офицер России будет в чести у народа. Как в победном сорок пятом.