— Да сколько ж вам лет, батенька? — спросил, перекидывая взгляд с панциря орденов на груди лихого комбата на его юное лицо.
— Двадцать один, — залившись краской смущения, ответил майор.
— Ба-а, — восторгнулся комдив, — с такой прытью вы, батенька, как пить дать, к сорока годам в маршалы сиганете.
— Да уж война к концу, — ревниво вставил адъютант генерала, но, поняв, что сморозил глупость, виновато потупил глаза.
Генерал окинул адъютанта ледяным взглядом:
— Умной голове офицера и его храброму сердцу мирная жизнь никогда не была помехой для карьеры. Так, комиссар? — повернул он голову к седому тучному полковнику.
Тот соглашательски кивнул головой и, заикаясь от недавней контузии, скорее пропел, чем проговорил:
— Б-будь в-в н-начале в-войны у меня такие д-джигиты, я бы с п-полком задницей в В-волгу не п-плюхнулся, — и, откашлявшись в кулак, почти нормальным голосом ровно заключил:
— Да, впрочем, и тогда храбрых толковых офицеров хватало, а в-вот т-техника была жидковата, не то, что теперь.
И, выдержав паузу, неожиданно озорно подмигнул комбату:
— А ты, Георгий Илларионович, не красней, к-как д-девица на выданье, н-награды свои ты заслужил, ими гордиться положено, а не конфузиться от их обилия, а что молодой, так это какая беда — года придут, молодость уйдет, — философски закончил он.
Генерал, прощаясь, сунул штыком хваткую руку:
— Надеюсь, не захватил тебя комиссар? — пытливо всматриваясь в жгучие глаза комбата, с крестьянской хитринкой в глазах поинтересовался он.
Не опуская глаз, майор отчеканил древнюю мудрость:
— Благо плывущий, помни о буре…
— Хорошо сказал, — выпуская руку комбата, задумчиво похвалил генерал. Уже садясь в «Виллис», негромко, как заучивая, повторил: — «Благо плывущий, помни о буре». Умно. Ты грузин, Георгий Илларионович?
— Осетин, товарищ генерал.
— Геройская нация, геройская, — и, покосясь, добавил: — Остальные не лыком шиты…
Это было три месяца назад. За это время комдив прицепил на грудь комбата Кехоева, отличившегося в боях под Будапештом, Звезду Героя, влепил выговор за мордобитие начальника полковой интендантской службы, и подошла к концу война.
Батальон новоиспеченного подполковника Кехоева млел от бездействия в большом чешском селе, тихие тесные улочки которого вгоняли в гробовую тоску комбата. Бесили своей замкнутостью, отрешенностью от внешнего мира.
Подполковник в галифе, в новой солдатской рубашке навыпуск и босиком ходил по кабинету председателя бывшей сельской управы и нервно курил трофейные сигареты. У дверей в роскошном кресле сидел пожилой солдат и, щурясь от дыма такой же сигареты, как приклеенной к правому углу рта, пришивал погоны подполковника к парадному кителю комбата.
— Да не сумлевайся ты, Илларвоныч, приедут, куды им деться, — вдевая нитку в иголку, успокаивающе, с одышкой заядлого курильщика, пропыхтел он, не вынимая сигареты.
— Твоими устами, дядя Миша, мед пить, а как на засаду нарвались? — со злым треском распахивая створки большого окна, процедил сквозь зубы комбат.
На изумрудной траве двора управы солдаты его батальона, оголенные по пояс, против артиллеристов, также без рубах, но для отличия в пилотках, настоящим мячиком играли в футбол. Георгий, заразившись игрой, залез на подоконник и, рискуя вывалиться из окна, стал советовать своим игрокам. Старший лейтенант артиллеристов, стоящий в полной форме и больших мотоциклетных крагах на воротах, распсиховался и вежливым матом попросил комбата заниматься своим делом. Георгий рассмеялся нервозности артиллериста и, спрыгнув на пол, шутливо пригрозил своему вратарю:
— Файрузов, за каждый пропущенный мяч — сутки наряда!
— На кухню, — охотно согласился тот.
— Торги не уместны, — закрывая створки окна, крикнул комбат.
— Готово, — довольным голосом доложил ординарец, накидывая китель на спинку венского стула.
Комбат ладонью потер нос и стал одеваться. Натягивая новенькие сапоги, обиженно просипел:
— Езды три часа от силы, а едут, как на перекладных из Гонконга.
— Не кипятись, Илларвоныч, чай, с ними лейтенант Егоркин, он хошь и зеленый, а башковитый, до беды не допустит, хотя дорога — она и есть дорога, всякое может стрястись. — Но, увидев побелевшее лицо комбата, зачастил испуганно:
— Ну, там мотор сломается али еще че, машина — она и есть машина. Ты бы лучше плеснул малость, а то наши за два дня Победы всю бочку вытрескали, теперича одни шляются к чехам в гости, другие — вон, — кивнул он за окно, — с пушкарями на канистру спирта играют. Дожились.