«Все не могут жить в Крыму. Грешники должны быть здесь. Но почему ханты — грешники?» — Я не находил ответа, подходя по брошенной каким-то сердобольным товарищем доске к краю берега.
Метрах в ста от меня, беззаботно покачиваясь, плавали утки. Я вспомнил, что в бытность в школе был самым метким стрелком, правда из воздушки. И на ноте высокого самомнения я открыл пустую пальбу. Что и следовало ожидать: утки не обратили на ожесточенную пальбу никакого внимания. Даже не шелохнулись, а продолжали беззаботно покачиваться на волнах.
Они чихали на меня и на то, что я непревзойденный стрелок. Был когда-то. Сейчас же я был мазилой.
Расстреляв все патроны, я бросил винтовку на берег и занялся спиннингом. Броски блесны были не дальше пяти метров. Это меня никак не устраивало. Тогда я решил сменить место рыбалки. Вчистую забыв про пословицу: плохому танцору всегда ботинки мешают.
В полутора метрах от меня покачивался на волнах небольшой островок. Помню, какой-то чахлый кустик рос на нем. И вот я решил перебраться на него. Отступив по доске назад, я разбежался и прыгнул. Почти сразу островок под моей тяжестью пошел под воду. И, конечно, я вместе с ним. Меня такой оборот не устраивал, и я решил вернуться на прежнее место. Но не тут-то было: ноги мои крепко схватили корни островка. Я был в капкане.
Маленькие корни были какими-то гуттаперчевыми. Они намертво вцепились в мои сапоги. Я отбросил спиннинг и стал в растущей панике барахтаться по грудь в воде. Вытаскивая одну ногу, я отталкивался ею и снова попадал в западню. Сколько времени я рвался за свою жизнь, не могу сказать. Мне кажется, это была целая вечность, а может, одно мгновение. Но каким-то чудом я все же вырвался из смертельного плена. Я выполз на берег и упал, обессиленный, возле винтовки.
Наступали северные сумерки, и майский холодный ветер заставил меня, продрогшего, подняться с земли и побежать в сторону трассы. Там, спрятавшись за какую-то сваленную будку при повороте к озеру или к поганому болоту, я, сжавшись в комочек от холода, дрожал, дожидаясь братишку.
«Спасибо, побыл на природе, она меня чуть не сожрала», — думал я, стуча от холода зубами и проклиная все на свете.
До меня только сейчас дошел весь ужасный смысл произошедшего со мной. Только сейчас ко мне пришел весь мудрый смысл слов, сказанных соседом в Перми: «Погано в этой жизни быть одному».
«Кто бы меня искал в этой глуши? Кому бы я был нужен? Утонул я или не утонул? Какая разница!» — черные мысли заслуженно гнездились во мне.
Разрезая сумрак фарами, летел по безлюдной трассе КрАЗ.
Я узнал его по гулу мотора и радостно заулыбался: «братишка».
Вовка свернул к озеру и там долго сигналил, затем раздались выстрелы из ружья. Он искал меня. Я же, оцепеневший от холода, охрипше кричал в темноту:
— Я здесь, я здесь. Но он не слышал.
Затем машина развернулась и на бешеной скорости пошла к трассе. Я выскочил на свет фар и радостно замахал руками. КрАЗ резко остановился, из него не вышел, а выпал Вовка. Он упал на колени и, закрыв лицо руками, горько зарыдал, судорожно говоря:
— Я думал, ты утонул. Поехал за людьми, чтобы искать…
Мы, обнявшись, стояли на коленях и счастливо плакали. Нам обоим было очень хорошо. Хорошо оттого, что мы были братья. Что рядом есть человек, который думает о тебе. И ты не одинок на этом свете. Нет, не одинок. А это — главное счастье человека.
Потом, когда ехали в теплой машине, братишка, повернувшись ко мне заплаканным лицом, с улыбкой сказал:
— Чтоб я тебя еще на рыбалку звал! Сиди лучше дома, — и рассмеялся.
«Казак не плачет!»
Со мной по соседству жили два брата — оторвяги, голубятники Лилявины. Я долго не буду утомлять вас рассказом о бесшабашности братьев, скажу только одно: воришки они были несусветные. И волтузились между собой зачастую безо всякой причины.
И вот однажды поутру я отправился через дыру в заборе к ним в гости. Братья мирно катались по двору на велосипеде. Вернее, крутил педали Колька, а Валера бежал рядом, держась рукой за багажник, и неистово, в восторге орал галиматью. Завидев меня, Колька остановил велосипед и радушно ощерился:
— Здорово, хохленок! Хочешь прокатиться? — предложил он великодушно, не переставая щериться.
Я охотно согласился.
— Держись крепче, хохленок, — горлопанил он, от пуская велосипед со мной, находившимся под его рамой, в свободное передвижение. Не проехал я и трех метров, как не очень симпатично навернулся. Было очень больно, но я великомучеником сдерживал слезы перед мальчишками. Валерка, глядя на меня, визжал, захлебываясь. Колька отпустил ему увесистую оплеушину, а мне же сказал, оскалив зубы в улыбке: