— Ну, крест-то остановит меня? — глупо объяснил я.
— Если ты призрак или привидение. Но, как я вижу, тебя в такие условия не поставили. — Голубь в падающем полете спланировал ему на плечо. Он ласково взял его в руки и поцеловал в клюв. — Божье существо!
— Если я уж такой грешник, то почему за мной не пришел ангел Тьмы? — не унимался я в своем недоумении.
Он вскинул голову и сказал:
— Ты сейчас находишься между мирами, и, кто знает, может быть, Совет Мучеников отправит тебя во власть Тьмы, на вечное изгнание. А может, ты родишься заново и тебе дадут еще один шанс. Твоя судьба сейчас на Чаше Святых Весов, и что перевесит, твои грехи или твое милосердие и доброта, решать не мне. — Он на время замолчал, поднимая с земли божью коровку и, следя за ее передвижением по руке, продолжил:
— Вы, смертные, придумали, что в Аду жарят на сковороде: этого там никогда не было. Представь себе, что ты замурован в свое мертвое тело и чувствуешь, как по тебе ползают, сжирая твою плоть, черви; представь, как наверху идет жизнь, а ты так лежишь не день, не два, а века. Века в сознании и бездействии. Что может быть страшнее, мучительнее для человека? Сегодняшнее твое положение разнится от вечного заточения в своей плоти, но тоже не завидное. Тебя могут оставить в таком состоянии навечно, и века будешь понимать свое ничтожество и свою безысходность.
Я содрогнулся, представив это.
— Ступай к морю, — сказал он, удаляясь от меня.
За моей спиной неожиданно хрустнула ветка. Рыжая кошка лезла на дерево. Я обернулся к страннику, но его уже не было видно. Только белый голубь, в золотистом сиянии, резко уходил в небо. И тут мне нестерпимо сильно захотелось к морю, видеть закаты и рассветы; видеть торопливость косматых волн и слышать пронзительные крики чаек. Со скоростью мысли я был уже над морем. Садилось солнце, и в розовом закате шаловливо бежали розовые волны. То пропадая, то появляясь вновь над водою, мчались стремительные дельфины. Их пищащий крик как бы звал меня к себе. И я стремительно упал в их стаю. Мне показалось, что я был одно мгновение в воде, как вынырнул обратно и снова упал в море. Я стал дельфиненком. Мы неслись над волнами, за яхтами и кораблями, и кричали стоящим на них людям, чтобы они стали терпимее и добрее друг к другу и окружающим, всему живому на Земле и к самой Земле. Это было смыслом их жизни.
Но они не понимали нас.
А может, просто не хотели нас понять.
Домовой Пыхтя
Пыхтя собирал котомочку, когда пришел соседский домовой — Шершун. Они были давними приятелями, и потому навещали друг дружку запросто. Шершун с нескрываемой скорбью посмотрел на хлопочущего Пыхтю и досадливо крякнул:
— Все ж решил уйтить?
Пыхтя болезненно покривил рот, понуро закивал мохнатой головой:
— Это не жисть, сплошная нервность. Не в силах мне такое терпеть, не люди — «душевные уроды»…
Опечаленный приятель сердобольно вздохнул:
— Куды идтить-то удумал?
Пыхтя пожал плечами:
— А куда глаза глядят!
Шершун уселся на старый валенок и, откинувшись спиной на стенку кладовки, присоветовал:
— Ступай в Натальевку — хуть дворов там не так богато, зато людины проживают добрые.
— Откель знаешь, что они добрые, счас, можа, стали как мои — уроды!
Шершун снизу вверх кинул удивленный взгляд на приятеля, но ничего не сказал в ответ. Помолчали.
— Я там в стародавние времена в хоромах у барина проживал, — нарушил затянувшееся молчание Шершун. — Хо-о-ороший был барин, сам себя с пистоля вусмерть стрелил, беда…
Пыхтя с безобидной усмешкой сочувствующе посмотрел на друга и вскинул котомочку за спину.
— Недосуг мне, брат, твои байки про бар слухать, поспешать надо, уж сумерничает… на дворе…
Глаза Шершуна в момент взугрюмились:
— Погодь, я мигом, — и он опрометью метнулся сквозь стену в свою каморку. Обернулся, проворно неся в руках поношенные, но еще добротные лапоточки. С наигранной веселостью в голосе сказал: — Еще тятька плел, — и, протягивая лапоточки Пыхте, — бери, какая-никакая памятка обо мне будет, да земля весенняя стыла еще…
У Пыхти от волнения щемящий комок сдавил горло. Он неловко обнял Шершуна, потерся своим носом-пятачком о его нос и, гладя друга по мохнатой спине, осекающимся голосом успокаивал:
— Ну, будя, будя, внепременности еще свидимся, век-то наш немереный, да и деревня, ты говоришь, отсель близехонько, попроведовать друг дружку будем…
Шершун мягко выпростался из ласковых рук друга и горячей ладонью воровато мазнул себя по мокрым глазам: