Не жисть у Пыхти текла, а мед майский. В лесу по овражным местам еще снег пластался, а на полянах уже травка из земли зелеными штычками к солнцу рвалась, когда после обеда к мельнице две большие самоезжие машины подъехали. И стали с них мужики бревна, доски и струмент всякий сгружать. Пыхтя, серьезно удивленный, на посинелую от времени соломенную крышу забрался и стал на мужиков обиженные глаза лупить и их разговор слухать.
Когда все повыгрузили, к дохленькому мужичишке в задрипанной кепке подошел дородный мужчина в кожаном пальте и шляпе и сказал:
— Вот, Семен, твоя мельница, хозяйствуй, еще ссуда понадобится, дам, только помни, колхозу помол — в первую очередь…
Машины уехали, а хлюпкий мужичишка, довольно потерев ладони, стал таскать свое житейское барахло в пристройку при мельнице. Таскает он и песню гундит. Пыхте даже противно стало. Слез он тогда с крыши и пошел к Мохнушу жалобиться на певца в кепке… Мохнуш к новости отнесся наплевательски:
— А, велика беда, — отмахнулся он, — понадобится — пужанем, враз в деревню убежит…
Шли дни, с утра дотемна мужичок Семен тюкал топориком свои бревна, при этом всегда песню мурлыкал. Работным мужичком оказался Семен — ни секунды сложа руки не посидит. Пыхтя смирился, а со временем за неуемное усердие Семена к работе даже хорошо зауважал. Дело было в конце мая, а надо сказать, май не шибко теплый выдался. И вот в один погожий день надумал Семен деревянный затор на реке править, чтоб, значит, вода с высоты на мельничное колесо падала и вертела его, а колесо — уж жернов. И вот залез мужичок с утра в еще стылую воду, так до вечера и пробултыхался в ней. Замерз, как цуцик. А уж на следующее утро не встал. Огненный жар в его теле поднялся, от жару слова бессвязные стал лопотать и все водицы просил испить. Пыхтя сходил за Мохнушем, совета спросить, что, значит, с Семеном делать, как от хвори избавить. Мужик работный да и семья имеется. Мохнуш, как всамделишный дохтур, осмотрел бормочущего в беспамятстве Семена и говорит, опосля осмотру:
— На днях преставится твой хозяин… и пужать не надо, сам уберется…
У Пыхти от Мохнушева анализу нутро, как морозом, прихватило:
— Иди отсель, бараний дохтур.
Мохнуш ушел разобиженным, а Пыхтя, не жалея ног, побег в деревню, к деду Шалому. В стариково подпечье не вошел, а влетел стрелой. И дыша отрывисто, с одышкой, выложил махом всю оказию с Семеном ошарашенному старику.
— Ты угомонись и толковей поведай, — попросил озадаченный дед.
Пришлось Пыхте снова торопливо вести пересказ. Старик чутко прослушал рассказ Пыхти и, ни слова не говоря, ушел куда-то. Когда вернулся, подал Пыхте чеплашку, полную меда, и разъяснил, как надо врачевать хворого простудой. Пыхтя молнией метнулся на мельницу. Семен все лежал в забывчивости. Горячо и часто дыша, все просил испить водицы. Пыхтя с горем пополам растопил печку-буржуйку и, встав на чурбачок, поставил на нее жестяной чайник. Непростым делом оказалось напоить больного горячим чаем с медом. Тело Семена было тряпочно-безвольным. Пыхтя, изрядно помучившись, так и не напоив больного, сел на чурбачок и загоревал. Невесть с чего, ему вдруг вспомнилось, как он жил на Дону, в хате веселого казака Прошки.
«Е-мое», — вдруг озарило его, и он в мгновение принял вид казака Прошки, дело сразу пошло на лад. Два дня Пыхтя, не меняя казачий облик, сидел сиделкой подле Семена, поил чаем с медом и медом растирал щуплую грудь хворого. На третий день поутру Семен тяжело разлепил дрожащие ресницы и от увиденного онемел. Перед ним, на чурбачке, во всей амуниции, при шашке и пистолете, сидел чубастый казак в папахе набекрень. Но потому как лихой казак светло и радостно заулыбался Семену, то он окончательно пришел в себя и в ответ тепло развез улыбку по небритым щекам: