Мужики и бабка удивленно обернулись на голос.
— Едим, да свой, — в один голос ответили они.
— А я тут думаю, дай заеду к родне, вот, сделав крюк, с племянником заехал, — проходя к предложенной скамейке, объяснял свой приход дядька.
— Да че уж там, это дело хорошее, — пробасил рыжий мужик, вставая из-за стола. — Валька! — шумнул он, открывая дверь в переднюю, — неси сюды сугрев.
— Теть Мань, а дэ дядько Егор? Щось я его нэ бачу, — переходя на украинский и садясь на лавку у стены, поинтересовался дядя Ваня.
Мужики озадаченно переглянулись с бабкой.
— Да он уж семь лет назад, как помер, — ответила старая, фартуком вытирая разом заслезившиеся глаза.
— Мой отец, а значит, его брат тоже помер, — вздохнул дядя Ваня.
— А меня тетя Нюра зовут, — плаксиво вставила слово старуха.
— Извини, тетя Нюра, десять лет, как у вас не был, почитай, всех перезабыл, — суетливо оправдывался дядя Ваня, косясь на принесенную женщиной бутылку самогонки.
— Из буряков? — кивая на бутылку, блеснул глазами он.
— Зачем из буряков! — возмутился второй красивый мужчина с густой волнистой шевелюрой. — Из зерна. Мы для гостев дерьмо не поставим.
Нас пригласили за стол. Не прошло и полчаса, как появилась вторая бутылка, а за ней и человек пять колхозников. Почти каждый нес с собой бутылку огненной воды, то бишь самоката. И пир пошел.
Подошли еще три женщины и с ними девушка примерно моего возраста. Все чинно перешли в переднюю комнату за больший стол.
Затем начались разговоры о прошедшей посевной, о паскуде-бригадире МТМ, о сломанном тракторе и черт его знает, еще про что.
Дядя Ваня, разомлев от крестьянских разговоров, вдруг вспомнил, что он когда-то работал в башкирском колхозе ветеринаром, и начал спорить с густоволосым мужиком о надоях. Хотя он в этом ни фига не соображал.
После горячих споров они начали целоваться и панибратски хлопать друг друга по спине. Дядя Ваня, увлекшись лобызанием, в горячке поцеловал соседку слева. Тут же загорячился ее муж, сидящий рядом лысоватый мужик. И у них начались разборки, закончившиеся пьяной потасовкой.
Но я этого уже не видел, так как мы со смазливой девушкой Любой ушли во двор и залезли на сеновал. Помню, что там я начал хвалиться, какой я замечательный художник и что у меня скоро будет в Оренбурге персональная выставка. Хотя сам от себя я услышал об этом впервые, но это ничуть не снижало моего липового авторитета.
Потом мы начали миловаться, и я все называл ее Ниной, именем моей жены.
Переворошив все сено на сеновале, мы, утомленные, заснули. Вечером меня разбудила Люба и предложила погулять по деревне.
Взявшись за руки, мы прошли по деревенской улице и вышли за околицу. Нас провожали хриплым лаем все деревенские собаки из подворотен и ухмыляющиеся бабки со дворов. Но на меня снизошло пьяно-идеалистическое настроение души, и я начал на ходу сочинять стихи.
Я сочинял, как чукча, про то, что вижу. Но кроме взошедшей луны я больше ничего не наблюдал, и поэтому мой поэтический костер на этом потух. Но мне было совестно признаваться в этом Любе, и я тут же нашел причину, как покончить с упрямыми рифмами, с моим неловким положением. Заметив невдалеке длинное здание, я попросил ее подождать меня, а сам побежал к нему. Не пробежал и десяти метров, как тут же провалился в какую-то яму, полную вонючей жижи. Но зато с поэзией было покончено раз и навсегда.
Люба со смехом вытаскивала меня, серьезно упрекая:
— Куда ты чесанул, это же свиноферма, а не клуб. Вот и провалился в яму с поросячьим дерьмом. Побежали быстрей к бабушке в баню, она топила. Там я тебя и за стираю.
И мы прытко побежали к бабушке в баню, а стихи мне больше не хотелось сочинять. Как говорится: не было бы счастья, да несчастье помогло.
Люба замочила мое белье, а меня отправила в баню мыться. После бани она дала мне надеть старый братов костюм, который сидел на мне, как на зэке-пассажире, который ехал свататься. Вот только шляпы белой не было.
— Идем к тете Нюре Кононенко, — позвал я ее, когда со «свинарником» было покончено.
— К какой Кононенко? — переспросила она, развешивая на заборе мои брюки и рубаху. — К Анохиной тете Нюре, — догадливо сказала она.
— А мне хотя бы и к Сидоровой, лишь бы там дядька был, — буркнул я, направляясь к калитке.
Дядька лежал на полу на расстеленной фуфайке, вел беседу с лысым мужичком. Мужик сидел рядом на коленях и разливал самогон по стаканам.