— Так куда мы с тобой заехали с похмелья? То-то я никого там не узнал, — сказал дядя Ваня, уставившись удавом на меня.
— Это ты в деревню завез, — обиженно ответил я, садясь в машину.
Некоторое время он ехал молча, потом оскалился:
— А ты вторую жену собрался в Алексеевке брать, даже запой устроили. Хорошо, что еще шею не намылили, родственнички. Дохлых поросят дарят, мать иху… Нет, надо пить бросать, — покачав головой, просипел он тихо.
— Персидский мудрец, — гордо сообщил я, прочитав четверостишие.
— Ясное дело, дурак такое не напишет, — согласился дядька. — Ты лучше посмотри за моим сиденьем, в кармашке, бутылку самогона, я дня два назад там ее заныкал, а то, не дай бог, опять забуду, как в субботу. А сегодня, кстати, какой день? — спохватился он, косясь на меня.
— С утра вроде бы пятница была, — ответил я с улыбкой.
— Мать твою, — взвыл он, — неделю пропьянствовали. Теперь опять конфеты покупать и справку у врачихи клянчить. Ведь зарекался не пить, — бичевал он себя нещадно, прихлопывая ладонями по рулю.
— Вам, задрипанным художникам, хорошо в мастерской, от выработки работаете, пришел на работу — не пришел, потом наверстаешь, нарисуешь белиберду. А у нас почти нормированный рабочий день. Вот это и плохо, — разговаривал он сам с собой, вытряхивая папироску из пачки. — Наливай, че сидишь, кукуешь, на ходу пить будем, — подхлестнул он меня, закуривая.
— Ты же решил бросать, — подкузьмил я ему.
— А-а, с вами бросишь, — в сердцах отмахнулся он.
Мы еще не знали, что нас разыскивает милиция. Наши женушки, спохватившись, так и написали в заявлении:
«Неделю назад выехали в неизвестном направлении и пропали дядька с племянником. Особые приметы — один обут в тапочки, второй — в галоши на босу ногу».
А мы ехали домой. Ехали, похмелившиеся и умиротворенные. И я вспомнил дядькину песню и тихонько ее запел:
— Постелите мне степь, занавесьте мне окна туманами…
Дядя Ваня слушал, слушал мое бормотание и заорал во весь голос, как на свадьбе, косясь вприщур на меня:
— В изголовье поставьте упавшую с неба звезду, а по стелите мне степь…
Пятьсот-веселый
Этот пригородный поезд зэки прозвали бичевозом, торгаши и спекулянты — барыгой, молодежь — пятьсот-веселым. Отправлялся он со станции Оренбург на границу с Куйбышевской областью, шел долго, останавливаясь возле каждой деревеньки. А мог остановиться для чего-то в степи, постоять минут пять, подумать и тронуться дальше. Такой уж был поезд, с причудой, со своим куражом. Со станции Оренбург отправлялся он в свой упрощенный вояж так же упрощенно или, скорее всего, оригинально для поезда. Так отправляется повозка с постоялого двора.
Смена машинистов, два молодых парня, Егор да Мишка, медленно подавали поезд вперед, высунувшись из окон.
Проводниц было трое, по одной на два вагона. Тетя Нюра, женщина лет пятидесяти, Анна Васильевна — женщина лет тридцати пяти и Аннушка — девушка восемнадцати-двадцати лет. Все трое были по разным причинам незамужними.
Пересмешники так его и звали: поезд Анькин.
По будням отъезжающих было немного, так, раз-два и обчелся, но по пятницам и субботам был сущий ад для проводниц. Народу тьма-тьмущая. В основном по лицам все знакомые, спешившие под выходные попасть в родные места. Тут у Аннушек начинался такой бедлам, что ни в сказке сказать, ни пером описать.
Сегодня как раз была пятница, день полной катавасии и неразберихи.
Поезд тронулся, но через десять секунд остановился, так как из дверей своего переднего вагона, размахивая сигнальным флажком, что-то кричала машинистам тетя Нюра.
Когда разобрались, то оказалось, что к поезду спешат опоздавшие на него. Это была беременная молодая женщина под руку с парнем, военный моряк с семьей и кучей баулов.
— Корабли тоже отправляются, когда захотят? — кричал обиженно машинист военному, перекатывая па пироску на губах.
— А ты, оболтус, сдай назад, видишь, люди по луже идут, — кричала ему тетя Нюра, помогая женщинам подняться на ступеньки вагона.
— Для моряков это пыль, — язвительно ответил машинист и скрылся в окошке.
Поезд наконец-то тронулся, но, проехав метров триста, снова заскрипели тормоза, и он остановился.
— Кого еще забыли? — крикнул раздосадованный случившимся машинист и витиевато матюгнулся.