— Окей. Поглядим, что там за Майя Салимовна.
— Вы поосторожнее, Руслан Богданович. Валентин Борисович за один косой взгляд в ее сторону уже пятерых уволил.
Неужели на молодой женился, раз бошки его людям кружит? К счастью, я не идиот, хоть и с притупленным инстинктом самосохранения.
Войдя в дом, в котором я вырос, уверенно шагаю в знакомом мне направлении — к лестнице. Элла наверняка в своей студии на третьем этаже. Ни разу не видел ее в библиотеке, а заниматься в спортзале в жаркий летний полдень — самоубийство.
Но до лестницы не дохожу. Улавливаю обостренным обонянием тонкий аромат запекающейся в духовке птицы и сглатываю слюну. Ольга и раньше отлично готовила, а сейчас от запаха мне хочется сожрать букет цветов в своей руке. Хоть что-нибудь, лишь бы утолить разыгравшийся аппетит.
Прости, Элла, обнимемся позже. Сначала жратва.
Сворачиваю в сторону кухни, и чем ближе подхожу, тем сильнее кружится голова. Я люблю Нью-Йорк, но от тамошней пластиковой еды уже тошнит. Совсем не то, чем меня тут баловала Оля… Оленька… Надеюсь, ты не пришибешь меня за ту выходку и не плюнешь мне в тарелку…
Войдя в кухню под унылую турецкую песню из телека, кладу цветы на стол и, обойдя его, вижу наипрекраснейшую картину: чумовую пятую точку, выставленную прямо передо мной. Но не в униформе, а в радующем глаз кокетливом платье лимонного цвета. Оно и так длиной выше колен, а при наклоне даже гладкие бедра красивых ножек мне демонстрирует. И это совсем не Олины ножки!
Новая горничная закрывает жарочный шкаф, а моя рука на тупом мужском рефлексе опускается на ее упругую ягодицу. Черт, она нереально хороша!
— Умереть не встать, какое блюдо… — произношу охрипшим от возбуждения голосом. Надо было чаще расслабляться с куклами и меньше работать, чтобы сейчас в ушах не звенело.
Резко выпрямившись, эта темноволосая паникерша разворачивается и, чуть ли не дыша мне в пупок, залепляет мне обжигающую пощечину. Как только у нее роста хватило достать?! Мелкая засранка с отличным хуком… Меня в боях на ринге так врасплох не заставали, как эта зверюга дикошарая. Даже сама пугается и пятится, обеими руками рот закрыв.
Впиваюсь в нее взглядом, медленно скольжу им от ножек к тонкой талии и аккуратной груди, мажу по плечам и ключице, шевеля челюстью и скалясь:
— Зашибенно познакомились. — Наконец смотрю в ее лицо и узнаю эти незабываемые глаза в обрамлении густых черных ресниц. Они мне не раз одинокими ночами снились. Отражение в них не только елочных шаров, но и безграничного возмущения. Да, это несомненно она — та незнакомка из аэропорта. С тем же самым обручальным кольцом. Уж очень броский бриллиант в нем. Улыбнувшись еще шире от одной только мысли, что судьба все же свела меня с ней, я представляюсь: — Ярославцев… Руслан…
Не глазища. Омут. Манящий и глубокий. И я, как долбонавт умственно отсталый, слюной истекаю. Плевать, что щека горит. Даже разозлиться на этот цветок не могу. Слишком хороша. Кровь с молоком.
На бессознательном примитивном влечении делаю шаг вперед. Она попой упирается в шкаф и выставляет ладони перед собой. Маленькие, хрупкие, изящные пальцы касаются моей рубашки. Не груди, всего лишь рубашки. Но уже этого для нее слишком много. Вздрогнув, куколка плотно сжимает губки и рукой шарит по шкафу.
Не отводя взгляда от ее больших глаз, отодвигаю скалку и упираюсь ладонями в столешницу. Больше не дышит, не моргает, не двигается. Едва ли не сидит на шкафу, подгоняемая желанием сбежать. Но некуда. Всюду я. Ловлю ее трепет, вкушаю, смакую.
Всегда делил девушек на две категории: мышки и кошки. Одни — неудовлетворенные, неуверенные в себе злюки, мечтающие о принцах под одеялом по ночам. Другие — потаскушки, норовящие каждым жестом намекнуть на свои сверхспособности. Эта крошка возглавила новую категорию. Она даже пахнет иначе. Не гелем для душа, не стиральным порошком, не препаскуднейшим парфюмом. Сладкой ванилью перебивает аромат готовящегося блюда.