Ощупал себя Мичил. Чувствуются ушибы, но руки-ноги целы. Поднялся осторожно. Теплилась робкая надежда: «А вдруг Николай все-таки жив. Сидит вот так же на камнях. Ждет…»
— Николай! Николай!
Бегал по каменному острову и, всматриваясь в берега речки, видимые далеко, до поворота, все кричал, трубил, сложив рупором около рта ладони.
«Нет Николая. Только что был человек, товарищ. И вот нет его. Убила о камни, утопила коварная горная речка».
И вдруг Мичил подумал, что речка не только убила Николая. Она и ему приготовила медленную жуткую смерть. С этого острова ему ни за что не выбраться через адские водовороты. Здесь, на голых камнях, сколько он может быть без пищи, без огня? Лучше уж было умереть от зубов волка. Даже под ножом Кривой рожи. Или мгновенно, как Николай, который не успел опомниться, а бешеный водоворот уже закрутил, ударил о скалу…
И опять, как тогда, когда понял, что заблудился, что остался один на один с беспощадной горной тайгой, Мичил безудержно и горько заплакал.
Солнце бродило где-то за скалами. Когда оно появлялось, то для Мичила начиналась пытка: здесь, на камнях, которые быстро раскалялись, невозможно было укрыться от палящих лучей. Мичил с тоской и надеждой ждал вечера. Но как только солнце зашло, стало так холодно, что дневная жара казалась теперь великим благом. Лишь на рассвете, когда солнце еще не было жарким, но и холод ушел, Мичил полузабылся легким пугливым сном. К нему опять пришли сновидения. И временами такие четкие, что казалось, все это происходит наяву, а не во сне.
Он вдруг видел себя поздней весною, когда в лесах подает первый голос кукушка. Какими радостями природа одаривает в эти дни человека! Россыпи ярких цветов, неумолчный птичий гомон. Прячутся по опушкам зайчишки, появившиеся на свет в марте. То-то веселье: спугнуть серого и чуть не поймать его голыми руками.
Вдруг виделось ему, как в крикливой ватаге, обгоняя других, сбрасывая на бегу рубашку, мчится он к берегу теплой протоки. Купание. Кто нырнет дальше? Кто кого обойдет саженками?..
На летние каникулы из Москвы должен приехать старший брат. Весь интерес к ребячьим забавам пропадает. Сторонясь приятелей, бродит Мичил, вглядываясь и вслушиваясь в тайгу, подступающую со всех сторон к избам наслега, родного села. Если бы это была зима, сдвинув набок шапку, стоял и слушал, слушал: не раздастся ли в оглушающем беспредельном таежном безмолвии скрип санных полозьев. И даже мороз, вдруг иголками впивающийся в незащищенное ухо, заставлял бы спрятаться под теплой шапкой ненадолго: лишь чуть отойдет отмерзающее ухо и опять, красное, распухшее, выставится — слушает.
Первый снежок. О, разве только звонкоголосый пес рвется с цепи на лисьи тропы и в кедрачи, где резвятся пышнохвостые белки? Мичилу так и хочется крикнуть: «Поторопись же, дедушка! Поторопись!» Но дед всегда собирается в тайгу неторопливо и обстоятельно.
Школа. Маленькому Мичилу казалось, что за большущими окнами этого дома совсем иная, не похожая на все то, что он вокруг себя видел, жизнь. И верно, в школе было так много света, всегда была удивительная чистота, а главное было много-много товарищей и друзей. Радовались бабушка с дедом, когда закончил первый класс. Так радовались, что Мичил почувствовал себя почти взрослым. «Вот еще немножко подрасту, кормильцем вашим стану». Бабушка даже прослезилась на такие слова внучка.
Трепетное волнение, какое испытал, переступая впервые высокий школьный порог, довелось опять пережить, когда раздавалась гулкая дробь барабанов и рука пионервожатой повязывала на шее красный галстук.
Виделся Мичилу в его тревожном полусне широкий пойменный луг. А он уже на взрослой работе. Сидит на тряском сидении сенокосилки. И пара лошадей послушна мальчишеским рукам.
Виделся Якутск. Город, ошеломивший сельского парня постоянным, неутихающим шумом. На улицах всегда народ, автомашины…
А это — другая школа. Огромнейшее здание. И новые товарищи, друзья… Мичил не лежал сейчас на холодном камне, покрывающемся росными каплями — солнце, набирающее силу, заставляло камни потеть. Рядом не ревел и не бушевал водопад, отрезавший парня ото всего мира. Мичил опять был в своем классе. И сидел за партой. А рядом Августа, девочка с синими-синими, как весеннее небо, глазами. Косички, повязанные белыми лентами. Над висками русые локоны. В улыбке вдруг вспыхнут ровные-ровные зубы…
Мичил поднял голову. Осмотрелся.
«Если бы Августа знала, в какой я сейчас беде, — подумал он, — подняла бы всех. Они бы сейчас здесь появились. Впереди бы, конечно, наш секретарь, руководитель комсомольцев, говорливый, горбоносый Костя Охлопков. А может быть, его бы обогнал горячий, всегда беспокойный Коля Борисов. Появился бы сейчас на берегу и заговорил: