— Мне нравится быть красивой, — продолжала она. — Я люблю, когда на меня смотрят. Все девушки любят это, поверь мне. Но когда на тебя пялят глаза такие шумскисы, другой раз плеваться хочется.
Липст молчит, и Юдите немного погодя продолжает:
— Они терпеливы. Они пристают, подлизываются, льстят, соблазняют. Для них это спорт, вроде охоты. Ты понятия не имеешь, как трудно приходится красивой девушке!
— И тебе тоже? — спросил Липст. В его голосе почему-то звучит холодная ирония. Будто он не допускает мысли, что Юдите красива. «Со мной творится что-то непонятное, — думает Липст. — Не слушай меня, Юдите! Из всех красивых девушек тебе труднее всего, ведь ты самая красивая…»
Юдите пропустила иронию мимо ушей.
— Да. И мне тоже, — кивнула она.
— Интересно, почему так?
— Потому что красота, мой мальчик, стоит денег. На шестьсот-семьсот рублей далеко не уедешь.
— Шестьсот-семьсот — деньги немалые, — возразил Липст.
— Возможно. Но когда снимешь туфельки из парчи, уже не хочется влезать в дешевые, нескладные. И если несколько минут назад сотни людей с восторгом и завистью смотрели, как чудесно ты выглядишь в вечерних туалетах, сшитых лучшими портными, штапельное платьишко, купленное в магазине, кажется противнее мешка. Каждый вечер я показываю другим: в нынешнем сезоне модны такие-то ткани, линии, такой-то цвет. Другим. Себе нет. Я могу сшить себе не больше четырех-пяти платьев в год.
Липст крепко взял Юдите за сжатые в кулачки руки и резко поднял на ноги.
— Ты все это прекрасно знаешь и все-таки позволяешь ему приходить в гости. Как он смеет разваливаться на твоем диване, пить из твоих рюмок и оставлять в твоей комнате свой запах? Я хочу знать! Я этого не понимаю.
По лицу Юдите пробежала едва заметная тень.
— Ко мне он никогда не приходил. Если он ходит к матери…
«Сейчас она лжет, — у Липста в горле застрял горький комок. — Юдите, для чего ты врешь? Я ведь вижу…»
— Ах, к матери… — усмехнулся Липст: такой усмешкой можно испугать покойника. — Ах, он и под твою мамашу подбивает клинья! Прости тогда! Ее красоты я как-то не приметил…
Юдите смотрит вдаль. Душный гнетущий зной. Кажется, даже море дышит жаром, точно расплавленный свинец.
— Ты сваливаешь в одну кучу разные вещи — грязь и красоту. И пытаешься оправдаться.
Юдите нахмурилась:
— О чем ты говоришь?
— Быть может, я круглый идиот, но одно знаю точно — грязной кисточкой ничего красивого не нарисуешь. Выходит, ради красоты можно красть, взламывать, грабить? Конечно, есть и такие, кто идет на это. Только не ради красоты, а ради денег. Но если это почти одно и то же…
Липст!..
Он держит руки Юдите крепко, как в тисках. У него такое чувство, будто Юдите опять стоит над обрывом. Но это не солнечная Белая дюна, под которой спокойно течет Лиелупе. Это жуткое, маслянисто-скользкое ребро. Под ним в бездонной глубине клокочут холодные омуты. Она сейчас свалится туда и исчезнет. Для него и для самой себя. И с нею исчезнет все, все…
— Я тебе не позволю. Слышишь! Я не буду пускать тебя, и все. Ты скоро сама очнешься и увидишь, как мерзко…
Упрямая складка меж бровей Юдите расправилась. Юдите глядит на море. Полнеба уже затянулось синевато-алыми тучами.
— Я знаю, — говорит она. — Может, я тоже идиотка, но не такая уж большая. Смотри, Липст, гроза будет! Я боюсь грозы.
— Дай слово, что Шумскис никогда к тебе не придет. Дай слово, что ты больше никогда не будешь с ним разговаривать!
Юдите уже успела стряхнуть осадок от этого разговора, как стряхивают с рукава случайно приставшую соринку. Она опять беззаботно смеется.
— Липст! Ну что ты злишься? Даю тебе слово. Ты сам видел, как я сбежала от него на карнавале. Я буду делать все, как хочешь ты. Мне нравится, что ты такой смелый и сильный. Тебе бы надо отлупить меня.
Юдите, прижавшись головой к плечу Липста, так неимоверно серьезно смотрела ему в глаза, что тот не выдержал и улыбнулся.
— Ты мог бы побить меня?
— И еще как!
Юдите смеется.
— Как ты думаешь, гроза пройдет стороной?
Липст поглядел на тучи.
— Ничего страшного. Побрызгает дождик, и все.
Они молча идут вдоль самой воды. Рука Юдите в руке Липста. Солнце потускнело. В воздухе повисла горячая мгла. Тревожно кричат чайки. В их нервном кряканье замешательство и страх. Что-то надвигается, воровато подкрадывается. Все живое и неживое затаило дыхание, силится распознать шаги грозного пришельца. Напряженное безмолвие. И все же что-то близится, близится.
— Гроза идет прямо на нас, — Юдите беспокойно озирается. — Ветер, кажется, с той стороны.