- Откуда ты? - спросила она.
Алеша посмотрел наверх.
Она поняла.
Он сказал:
- Тебя не может здесь быть. Здесь ящеры. Разумные существа не успели еще появиться…
Она улыбнулась:
- Ты же ведь появился.
Она сказала это так просто, так понятно! Она не могла и не должна была сказать ничего другого.
И Алеша снова понял ее.
- Я другое дело, - возразил он. - Мы прилетели… Прилетели с другой дочери Солнца, которого ты никогда не видишь.
Она закинула руки за голову, плащ сполз на плечи. Обнаженные руки были золотистыми.
- Я слышала о нем, - сказала она. - Оно ярче всех молний. Оно светит без грома, оно летает без крыльев, оно греет без дыма.
- Откуда ты знаешь? Ты поднималась выше туч?
Она отрицательно покачала головой, пристально смотря на Алешу:
- Его видели те, кто дал жизнь всему моему племени.
- Как зовут твое племя? Как зовут тебя?
- Эоэлла, - сказала она.
Алеше хотелось сказать, что она прекрасна, как и ее имя, но голос перестал повиноваться ему.
Она протянула к нему руку и сказала:
- Ты болен. Я исцелю тебя.
На ней были браслеты из колючих лиан. Она коснулась обнаженной шеи Алеши, и он, почувствовав укол, дернулся.
- Ничего, ничего, - прозвучал над самым ухом гулкий бас Ильи Юрьевича.
Алеша хотел вскочить, чтобы видеть ее.
- Прости, пришлось снять твой шлем, чтобы сделать укол, - говорил Илья Юрьевич. - Хиноциллин… должен подействовать.
Алеша упал на подушки, зажмурился.
Он не хотел ничего слышать, он боялся открыть глаза, боялся, что не увидит ее.
Какое же у нее лицо? Неясные черты ускользали… Она улыбалась, а руки ее были ласковыми…
Алеша открыл глаза.
Илья Юрьевич надевал на него шлем. Добров в скафандре стоял на том месте, где только что была она…
- Туман густой, но все же поедем, - предложил Добров. - Включим инфракрасный прожектор. В ночные очки дорогу разгляжу.
- Где она? - спросил Алеша.
- Кто? - обернулся Добров.
- Эоэлла.
- Как? - переспросил Илья Юрьевич.
- Венерянка.
- Ах, венерянка? - повторил Богатырев. - Надеюсь, теперь она пройдет.
Алеша заметался на подушках.
- Не надо! Не надо! - твердил он.
Богатырев склонился над ним.
- Не надо, чтобы она уходила, - просил Алексей.
- Ну, знаешь ли, - услышал через шлемофон Алеша. - Лучше прогоним эту «венерянку». Ты придумал этой местной лихорадке удачное название. Хиноциллин - прекрасное средство. Я закатил тебе двойную дозу.
Алеше стало так горько, что он готов был зарыдать.
Ее не было! Это был всего лишь лихорадочный бред!…
Эоэлла!
Где он мог это слышать?
И вдруг он вспомнил.
Так звучал странный крик из тумана.
Обессиленный Алеша упал на сиденье.
Богатырев посмотрел на него через стекло шлема.
- Испарина, - сказал он. - Это хорошо.
Алеша спал и сквозь сон чувствовал, как колеблется вездеход, как круто меняет направление, проваливается, кренится на подъемах.
Пришел в себя Алеша сразу. Голова была светлой, ясной.
Вездеход шел по ручью, вернее над его водой, повторяя все причудливые его изгибы.
- Ну как, добрый молодец? Справился с венерянкой? - сказал Илья Юрьевич, заметив его пробуждение.
Алеша почему-то покраснел.
- Как американцы? - вместо ответа спросил он.
Илья Юрьевич сразу помрачнел:
- Плохо, Алеша. Худые известия от Маши с «Просперити». Сообщила в последний раз… голос у бедняжки перехватило… Потеряли радиолокаторы робота… Исчез он…
- Исчез? - поразился Алеша.
- Кто знает, что с ними случилось. Ведь без шлемов они, наверное, как и ты был у цветка… А туман здесь зловредный, с миазмами…
- А мы много проехали?
- Порядочно. Ты ведь долго спал. Вот Роман твое место у радиоприемника занял, а я - у руля. Может быть, передачу их шлемофонов засечем.
Алеша вспыхнул. Пока он спал и слушал Эоэллу, его место у радиоприемника занял другой.
Добров, отчужденный, сосредоточенный, ловил что-то, лишь ему одному слышное.
Вдруг выражение лица его изменилось, он поднял руку.
Алеша болезненно поморщился.
- А ну-ка, попробуй отстроиться получше, - предложил Алеше Добров, заметив его состояние.
Алеша радостно придвинулся к радиоприемнику, подключил шлемофоны.
- Слышишь? - поднял палец Добров. Привычными движениями Алеша стал вращать верньер.
Хуже, лучше… чуть хуже… еще… Поймал!…
Алеша передернул плечами, как при ознобе, посмотрел прямо в глаза Доброву.
Они слышали человеческую речь, но голос был неприятный, скрипучий. Теперь можно было разобрать слова: