У Вальтера было скверное ранение, а два пережитых разочарования значительно ухудшили его самочувствие. Первое было вызвано письмом из Парижа. Айна, еще не знавшая, что он ранен, написала, что через несколько дней возвращается по вызову шведской компартии в Стокгольм. А он-то твердо надеялся, что, как только сможет перенести поездку, отправится в Париж и встретится с ней. Но судьба решила иначе.
Это было тяжкое разочарование. Его воля, его внутренняя сопротивляемость сдали. Им овладело безразличие к своему состоянию, ко всему. Надежда по-настоящему выздороветь исчезла. Когда спустя несколько месяцев его перевезли в Тулузу, у него снова появились приступы лихорадки, хотя врачи надеялись, что эта стадия болезни уже позади. По ночам он не спал; днем впадал в апатию, не то дремал, не то бодрствовал.
Однажды Филипп, ведавший немецкими эмигрантами во Франции и время от времени навещавший раненных в Испании бойцов, гневно накинулся на Вальтера:
— Разве коммунисты так ведут себя? Стыдно распускаться! Нервничаешь, как баба! Я был о тебе лучшего мнения!
Вальтер смутился. Он закрыл глаза и сжал губы. Филипп ушел, но его слова запомнились. Вальтера пристыдили, как школьника; он знал, что Филипп прав. Но разум не мог справиться с сердцем…
Другое разочарование принесла ему так называемая «высокая политика». Западные государства задушили Испанскую республику и бросили ее на съедение европейскому фашизму. Вальтер думал о тысячах испанских товарищей и бойцов интербригад, выданных фашистским палачам. Франко устроит кровавую резню. У товарищей, свыше двух лет героически защищавших свою родину, свою республику, свои идеалы, не впустивших ни одного фашиста в Мадрид, в Барселону и Валенсию, живших и действовавших по гордому слову Пасионарии — лучше умереть стоя, чем жить на коленях, — парижские и лондонские дипломаты вышибли из рук оружие. Деньгами и посулами эти господа внесли измену, в ряды республиканских генералов. Лондонским и вашингтонским властителям нужна фашистская Испания, Испания Народного фронта им ненавистна, она внушает им страх.
Но и этого мало. Едва Франко вступил в Барселону, как Гитлер, опираясь на мюнхенский сговор, послал свои когорты в Прагу. Представители английских и французских империалистов старались направить агрессивный натиск фашистов на восток.
Все эти события отнюдь не проливали целительный бальзам на раны, полученные в борьбе против фашизма.
Но Филипп, этот спокойный, вдумчивый партработник, лишь с удивлением покачал головой.
— Не понимаю я тебя, — сказал он. — Право же, не могу постичь, что с тобой произошло? Чего ты, скажи на милость, ожидал от этих прохвостов в Лондоне и Париже? Что они с энтузиазмом бросятся на шею нам, коммунистам, за то, что мы смело и стойко боролись? Так, а? Эх ты, святая простота! Чем отважнее мы боремся, тем больше они нас боятся, тем ожесточеннее будут они преследовать нас оружием подлости и предательства, добиваться нашей гибели. Неужели это надо объяснять тебе?
— Не трудись, — ворчливо сказал Вальтер. — Я и сам все понимаю.
— Подумай хорошенько, это для тебя теперь важнее всякого лекарства.
В маленьком царстве Фриды Брентен стало тихо и одиноко, но время, осушающее все слезы, потекло быстрее прежнего.
Правда, первые дни и недели после отъезда Виктора тянулись невыносимо долго. Добрый старый Амбруст изо всех сил старался ее подбодрить. Он ходил с ней в кино, приносил увлекательные детективные романы, читал ей газеты. Но все это было слабым утешением. «Стара я стала, — говорила она, — ни на что не гожусь, пора на слом. Быть старой и одинокой — ужасно».
Но даже в это тихое существование врывались волнующие события дня. Радиоприемник, который ей оставила Кат, сообщал обо всем, что происходит в мире.
Однажды вечером Амбруст, серьезный и подавленный, каким она еще ни разу не видела его, сказал:
— Дорогая фрау Брентен, похоже, что будет война.
— Что за чепуху вы говорите, — с возмущением воскликнула Фрида. — Война? Не верю я этому. Ведь мы уже пережили одну войну и знаем, что это такое.
Ночью она не могла заснуть, сверлили мозг слова жильца. Опять война? Страшное дело… Неужели люди никогда не поумнеют?..
Фрида Брентен была далеко не религиозна, но в эту ночь она тихонько шептала: «Боже, боже, пусть не будет войны! Спаси людей! Спаси нас!»
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ