Его тотчас же положили в палату.
За день до операции Вальтера навестили Кат и Виктор; они пришли в неприемные часы. Главный врач сам привел их к постели больного. Вальтер хотел приподняться, но врач запретил ему. Трудно было найти нужные слова. Ну, что, в самом деле, могут сказать друг другу люди, которые когда-то были близки и встретились после долгих лет разлуки. Как ты себя чувствуешь? Вид у тебя неплохой. До чего же вырос наш сын! Настоящий мужчина! Как вы оба живете? Ты, верно, рада была, когда узнала, что мне удалось бежать из концлагеря? Разумеется, о встрече нельзя было и думать тогда. Ах, ты, оказывается, знала, что я жил у Штюрка!.. Так умер, значит… На редкость хороший был человек, душа-человек. Я ему многим, очень многим обязан!.. Знаешь что-нибудь о матери? Даже посылаешь ей посылки? Это хорошо… Ей, верно, нелегко живется…
Но вот в разговор вмешивается врач. Он обращается к Кат по-русски, и она, к удивлению Вальтера, по-русски отвечает ему. Значит, она и язык изучила. Вальтер спросил у сына, говорит ли и он по-русски? Мальчик поднял на него глаза и кивнул.
— Подойди-ка поближе, Виктор! Дай мне руку.
Он долго держал в своей руке руку сына; он не выпускал ее до тех пор, пока не пришла сестра и Кат и мальчик не начали прощаться…
На следующий день его оперировали. Позже он узнал, что именно в этот день Гитлер объявил мобилизацию.
Война, начатая Гитлером, ошеломила Людвига Хардекопфа. Война? Между европейскими народами? Он никогда не думал, что такая война еще возможна. Гермина, видя, как он подавлен, издевалась:
— Если бы все вешали носы, как ты сейчас, мы проиграли бы войну раньше, чем начали!
Она думала: «Что за тряпка муж у меня. И рассказать никому нельзя, как он себя ведет».
— Война? В наше время? Да как же это могло случиться? — сетовал Людвиг, качая головой.
— Ты-то чего так расстраиваешься? — с досадой крикнула Гермина. — Тебя ведь не возьмут. Кому ты нужен, такой?.. Год за годом ты строил самолеты, подводные лодки и пушки. Не понимал ты разве, зачем их строят? Напоказ, что ли?.. Ты словно с луны свалился. Но война началась. Теперь все дело в том, кто ее выиграет. На этот раз мы выйдем победителями, можешь не сомневаться. Такого фюрера, как у нас, нет ни у кого. Это мужчина, настоящий мужчина, который знает, чего хочет.
Людвиг не произнес больше ни слова. Он сидел как в воду опущенный.
Гермина уже много лет состояла членом национал-социалистского союза женщин. Однако она попросила разрешения не говорить об этом мужу — он, мол, до сих пор остается в душе социал-демократом. Просьбу Гермины уважили и тайну ее соблюдали. Когда же началась война и в первые же дни была взята Варшава, Гермина не захотела более скрывать свою приверженность фюреру. Пусть все знают, решила она, что хоть муж у нее и жалкая тряпка, но ее семья — надежная опора фюрера. И она вывесила из окна флаг со свастикой.
Вернувшись с верфей, Людвиг Хардекопф глазам своим не поверил. Из окна его квартиры свешивался флаг со свастикой. Что это? Окончательно свихнулась Гермина? Тяжело ступая, поднимался он по лестнице и клялся себе, что флаг сейчас же будет убран! Будет! Он сам выбросится из окна, но флаг там не останется, твердил он про себя.
Едва переступив порог своего дома, он крикнул:
— Сейчас же убрать флаг!
Гермина стала перед ним и заявила спокойно, как никогда:
— Флага никто пальцем не тронет.
— Убрать флаг, — повторил он, задыхаясь, и бросился в комнату, где висел флаг.
Голосом, который заставил его насторожиться, Гермина сказала:
— Берегись! Ты сам не знаешь, что делаешь! Флага никто и пальцем не тронет!
В этом голосе было все — гестапо, концлагерь, смерть. Людвиг, видно, расслышал.
И флаг остался.
Несколько месяцев спустя — война с Польшей была уже победоносно закончена — приехал в отпуск Герберт, проделавший, к великой радости Гермины, в отрядах трудовой повинности польский поход. В Гамбурге еще мало кто почувствовал, что идет война. Гермина Хардекопф, не жалея сил, работала в союзе нацистских женщин, она не пропускала ни одного мероприятия и с гордостью носила на груди серебряную свастику.
В апреле второго года войны, когда немецкие войска оккупировали Норвегию, отряд трудовой повинности, в котором состоял Герберт, получил приказ выступить на Западный фронт. Гермина, увидев, что сын ее не только не радуется, но, напротив, готов заплакать, вышла из себя.