В это мгновенье из белой мазанки вышел старик. Не говоря ни слова, не выдав своих чувств ни единым движением, он посмотрел на солдат и, когда те направились к нему, тотчас же скрылся в доме.
— Берегись! — крикнул Тенне. — Этот тип вполне может открыть стрельбу.
— Он-то уж стрелять не будет, — сказал верзила Алоис Вейндль и выстрелил из ракетного пистолета в соломенную крышу. Дым и огонь поднялись над соломой. Высоко взметнулись языки пламени, и через несколько минут вся крыша горела, как свеча.
Тем временем несколько солдат навесили гусей на поясные ремни. Отряд двинулся дальше по деревенской улице.
— Этого мы проучили, — сказал Тенне. — Поглядим, как он один справится с пожаром.
— Господин обер-лейтенант, надо бы, по-моему, посмотреть, что там делается в домах, — предложил Алоис Вейндль. — Хозяева, верно, побоялись выйти.
— Вечером мы должны присоединиться к нашей роте. Для карательных экспедиций у нас нет времени, — ответил Тенне.
Внезапно за спинами их раздались выстрелы; стреляли, казалось, из нескольких пулеметов сразу.
— Слушай команду! — крикнул Тенне. — Ложись!
— А что я говорил, господин лейтенант?
— Фельдфебель Гертиг! Со вторым взводом зайти в деревню справа! Все дома обыскать и поджечь!.. Марш!..
Обер-лейтенант Тенне повернулся и первым побежал назад к деревне. Он добрался до крайнего дома. Опять стояла глубокая тишина, выстрелы прекратились. Пожилая крестьянка, дородная женщина с широким румяным лицом, встретила обер-лейтенанта на пороге.
Он выстрелил на ходу. Женщина, не издав стона, упала.
Тенне и его солдаты переступили через тело убитой и ворвались в дом.
Все это произошло в воскресенье. Когда грузовик с отрядом трудовой повинности прибыл под вечер в деревню, на ее улицах догорали последние балки и под пеплом еще тлело пламя. Трудообязанных это нисколько не занимало: им было приказано в кратчайший срок похоронить убитых. В эти знойные летние дни непогребенные тела убитых представляли опасность для проходивших войск.
По дороге маленький Генрих Эрмлер спросил начальника отряда, куда они, собственно, едут.
— Заткнись! — Начальнику самому было невесело. — Глядите лучше в оба, чтобы вам пули в зад не всадили.
А потом, когда выехали из лесу, отряд увидел на длинной пологой возвышенности сожженную деревню. По обе стороны дороги, до темной полосы леса вдали, расстилались широкие поля спелой ржи и цветущего рапса.
— Стой! — скомандовал начальник отряда.
Водитель машины затормозил. Начальник приказал своему помощнику Низелю:
— Здесь, у дороги, выкопать яму… Лучше всего на рапсовом поле. Возьми себе в помощь четырех человек.
Низель крикнул:
— Пегель, Гризбах, Хардекопф и Майер-первый, вперед!
Названные соскочили с машины. Товарищи подали им лопаты.
— Приятное воскресное развлечение, — пробормотал Пегель, белокурый парень из Фрисландии.
Грузовик с остальными трудообязанными поехал дальше, туда, где утром этого дня еще стояла деревня.
— Примерно пять метров в квадрате! — скомандовал Низель, девятнадцатилетний юноша, сын судьи из Билефельда. Он начал изучать юриспруденцию, но хотел быть не судьей, как отец, а адвокатом. Даже в форме трудообязанного он выделялся среди своих товарищей холеной внешностью и продолговатым узким лицом. Он стоял на рапсовом поле и наблюдал за работой своих четырех подчиненных. Те врезались лопатами в сухую землю, и на первых пучках рапса, отброшенных в сторону, быстро вырастали холмики пахотной земли.
«Пять метров в квадрате, — думал Герберт Хардекопф, орудуя лопатой. — Настоящая братская могила… За деревню шел, верно, жаркий бой».
Его воротило от этой работы. Кто они? Могильщики? Неужели всю войну они только этим и будут заниматься? Тогда уж лучше попроситься в действующую армию. Но Герберт знал: ему не следует обращать на себя внимание — в его документах есть пометка. Он стиснул зубы и копал, копал.
— Быстрее! Поворачивайся! — покрикивал Низель. — Вон уже подвозят первую партию.
Водителю не удалось провести машину через придорожную канаву, и он остановился на дороге. Герберт видел, как из машины выбрасывали трупы прямо на дорогу и как его товарищи поволокли через канаву первые тела. Это были трупы двух убитых женщин. У одной из них, очень полной, глаза остались широко открытыми.
Яма была еще недостаточно глубока, и трупы пока складывали в рапс. Герберт украдкой поглядывал на них. Все это были женщины, почему-то очень тепло одетые, несмотря на страшную жару. Разгадать причину смерти этих людей Герберт не мог — ни на ком следов ранений не было.