Герберт Хардекопф вообще скрепя сердце служил в армии, но то, что он теперь делал, было уж самой настоящей работой палача. Не раз мелькала у него мысль пустить себе пулю в лоб, только бы всего этого не видеть больше. Он твердо решил, что лучше умереть, чем примириться с ролью заплечных дел мастера.
Нет, до сих пор он еще не был в полном смысле слова палачом, но тюремщиком и живодером был. Он караулил обреченных на смерть людей и обязан был убирать трупы. А что он мог сделать?.. Покончить с собой? Но ведь это тоже не выход. Он понимал, что с каждым днем, с каждым часом все больше и больше становится соучастником фашистских преступлений. Как же спастись от этого ужаса?.. Перебежать к русским? Герберт знал, что кое-кто отважился на такой шаг. Говорили, будто бы русские, в своей вполне понятной ненависти, тут же отправляли их на тот свет. Нельзя поставить русским в вину, что они поступали с врагами так же точно, как враги поступали с ними.
Унтер-офицер Пецлав, силезец, подошел к амбару. У этого Пецлава, ресторатора по профессии, было три дочери, фотографии которых он всегда носил с собой и с гордостью всем показывал. Герберт уж раз десять рассматривал снимки и из вежливости восхищался. Это и в самом деле были красивые девушки, ничем не походившие на отца, ибо Пецлав — мерзкая грубая скотина, что было видно даже при первом взгляде на его костлявую кошачью злую физиономию.
— Хардекопф, — крикнул он уже издали, — тебе придется постоять еще несколько часов. В деревне показались вооруженные бандиты. Наша рота охотится за ними. И Кремзер, который должен был тебя сменить, тоже там.
— На этом холоде простоять еще несколько часов? — слабо возразил Герберт.
— Да ты радуйся, что стоишь здесь. По крайней мере, тихо и безопасно.
— Голоден я, как волк, — ворчал Герберт.
— Не помрешь!.. Разведи себе огонь возле амбара. Погрей кости.
— Пойти, что ли, в лес и набрать хворосту?
— Да нет. Сорви несколько досок с амбара. Погоди-ка, сейчас все сделаем.
Пецлав открыл ворота. В амбаре люди лежали на голой земле. Когда скрипнули ворота, они приподнялись. Пецлав заглянул внутрь. У самого входа сидела молодая девушка, почти ребенок; он поманил ее к себе.
— Эй ты… Иды зуда! Марш ко мне!
Девушка нерешительно встала, подошла ближе и подняла на солдат большие испуганные глаза. С помощью нескольких русских слов и, главное, жестов Пецлав объяснил ей, что нужно развести огонь, — погреться, мол, надо…
— Нет, не в амбаре, — кричал он. — Здесь, на улице. — Он показал на Герберта. — Для него!
Девушка кивнула. Пецлав запер ворота амбара и передал ключ Герберту.
— Запрешь ее потом.
Девушка притащила лежавшие под покосившимся навесом трухлявые полугнилые поленья и охапку соломы. Руками расчистила она от снега место, указанное унтер-офицером, и искусно сложила дрова над сухой соломой.
— По крайней мере, не будешь мерзнуть, — сказал, уходя, Пецлав.
Герберт молча следил за девушкой. Размеренными движениями, украдкой поглядывая на него, она складывала костер.
Кончив, она выпрямилась, пристально посмотрела Герберту прямо в лицо и сказала почти что на безупречном немецком языке:
— У меня нет спичек.
— Что-о?.. Ты говоришь по-немецки?
— Да.
— Где ж ты выучилась?
— В школе.
— Здесь?.. Здесь, в деревне?
— Да, в деревне.
Первой мыслью его было: шпионка. Но в следующую секунду он улыбнулся. Шпионка? Какая глупость! Ведь это еще ребенок. Ему все же никак не верилось, чтобы в русской деревенской школе преподавали немецкий язык.
Герберт вынул из кармана спички и поджег солому. Закурив сигарету, он искоса наблюдал за девушкой; та опустилась на колени и раздувала огонь.
— Люди, те, что в амбаре, это все партизаны, да?
— Партизаны там. — Девушка показала в сторону леса.
— Ага, значит, ты знаешь, где находятся партизаны?
Девушка испуганно вскинула глаза. На короткий миг взгляды их скрестились. Потом она спокойно сказала, и в голосе ее даже прозвучала гордость:
— В каждом лесу есть партизаны.
— Как тебя зовут? — спросил Герберт.
— Ольга.
— А сколько тебе лет?
— Шестнадцать.
— Родные твои тоже здесь? — Герберт показал на амбар.