Уже казалось, что беглецы вот-вот благополучно достигнут цели, как вдруг с правой стороны блеснул яркий свет автомобильных фар. Все ничком бросились в снег. Крестьянин дернул Герберта за шинель, и тот подполз к нему. Они лежали голова к голове и смотрели на медленно приближавшиеся снопы света.
Анатолий Александрович что-то шепнул Герберту, но тот его не понял. Тут Герберт почувствовал возле себя девушку. Она перевела:
— Он говорит, что те ищут.
— Нас? — спросил Герберт.
Крестьянин не ответил. Он поманил к себе одного паренька и шепнул ему несколько слов. Паренек исчез, и через минуту Герберт увидел, что все эти несколько десятков людей поползли на животах по снегу. «Боже мой, — подумал он, — следы теперь такие, что слепой и тот заметит». Теперь и крестьянин, вожак, лежавший впереди Герберта, пополз. Он сделал знак Герберту, чтобы тот следовал за ним. Они ползли навстречу медленно приближавшимся ярким фарам. Стал слышен шум моторов. Может быть, это отряд мотоциклистов, застрявший в снегу? А может, патруль обер-лейтенанта Тенне? Неужели бегство крестьян уже обнаружено? Нет, вряд ли. Герберта должны были сменить только утром. Это патруль мотоциклистов, застрявший в снегу…
Мечущиеся снопы света все приближались. Колхозник и Герберт ползли им навстречу. Герберт заметил, что девушка отстала. Вот крестьянин кивнул, указывая на что-то, и Герберт увидел дорогу. У него все еще было представление, что шоссе непременно должно быть с обеих сторон окаймлено деревьями. Но тут дорога пролегала среди полей, холодная и голая. Прожекторы на мотоциклах шарили по белым снежным полям. Сомневаться не приходилось, их искали. Боже мой, ведь все эти люди… У него одного есть винтовка. Но что может сделать один человек против вооруженного патруля! Их непременно обнаружат. Весь снежный покров на поле взрыт. В ужасе смотрел Герберт на щупающие светлые лучи. Фары, точно огромные, все вбирающие в себя глаза, мигали и беспокойно рыскали в ночной мгле.
Герберт вздрогнул: он почувствовал у самого уха рот крестьянина. Он слышал произнесенные шепотом слова, но смысл их не понял и покачал головой. Крестьянин постучал пальцем по винтовке Герберта и показал на приближающиеся мотоциклы… Герберт испуганно попятился. Затеять поединок с патрулем? И… и стрелять в своих? Да ни за что в жизни!.. Герберт посмотрел на крестьянина и энергично замотал головой.
В свете задних огней мотоцикла он ясно различил немецкие мундиры. И вслед за тем коротко вскрикнул: в каретке первого мотоцикла, выпрямившись во весь рост, стоял обер-лейтенант Тенне… Все кончено!.. Герберт всхлипнул и зарылся лицом в снег.
Кто-то вырвал у него из рук винтовку. Он не противился. Ему все было безразлично. Ведь в следующее мгновенье их обнаружат.
Выстрел…
Треск его раздался возле самого уха Герберта. Он вскинул голову и увидел в каких-нибудь двадцати шагах от себя падающего через борт каретки обер-лейтенанта Тенне. В тот же миг Герберт почувствовал за собой какое-то движение и увидел, что люди, пригибаясь, бежали через шоссе. Раньше чем он понял, что это освобожденные им крестьяне, щелкнул второй выстрел.
Герберт увидел, как упал водитель мотоцикла. Он пытался было повернуть мотоцикл назад, но не успел, и мотоцикл стоял теперь поперек шоссе.
— Давай! Давай!
Герберт уже знал, что это значит — вперед! Вперед! Думая, что сейчас они вместе со стариком крестьянином побегут в спасительный лес, он вскочил.
За его спиной раздался третий выстрел. Герберт на бегу оглянулся. Никто за ним не следовал.
Четвертый выстрел. Ясно видна была вспышка огня. Крестьянин все еще лежал у дороги.
Мотоциклы приближались. Застрекотал, как разъяренная бестия, автомат.
Герберт во весь дух бежал вслед за крестьянами в лес.
Оберштурмфюрер обещал своим подчиненным устроить тридцатого ноября, в день своего рождения, такую попойку, что небу жарко станет, — если к тому времени Москва будет взята. В последние дни ноября эсэсовцы из тюремного персонала в Ганновере буквально не отходили от радиоприемника. Сообщения о победах передавались как по конвейеру. Немецкая армия все ближе подходила к Москве. Некоторые газеты еще три недели назад предсказывали падение русской столицы «не позже, чем завтра». Но сутки проходили за сутками, а Москва по-прежнему держалась…
Тридцатого ноября вечером все дежурные эсэсовцы сидели у радиоприемника. Было объявлено новое, важное специальное сообщение.
— Без сомнения — Москва, пупом чувствую.
— Пора, черт возьми, давно пора!