— Да-да, дорогой Хардекопф, — сказал Папке, которого приятно щекотал восхищенный взгляд Людвига. — Такова жизнь! — И он думал: «А ты вот — дурень… из тех, что топчутся на месте до тех пор, пока не плюхнутся в могилу. Что же, пролетарий остается пролетарием!»
Фрида Брентен только улеглась, как в дверь ее комнаты постучали.
— Что случилось? — спросила она.
— Живо вставайте и идите сюда! — крикнул Амбруст.
— Да я только что легла.
— Живей! Живей!
«Что там могло случиться?» — думала она, набрасывая на плечи халат и всовывая ноги в шлепанцы.
Войдя в столовую, она увидела, что квартирант ее, накрывшись с головой шерстяным одеялом, сидит на корточках перед радиоприемником. Амбруст на мгновенье высунул голову, приложил палец к губам, шикнул: «Тш! Тш!» — и поманил ее к себе.
— Идите сюда, мамаша Брентен! Полезайте под одеяло.
— Неужели это так интересно? — сказала она, но все же сунула голову под одеяло, покрывавшее своим вторым концом приемник.
— Слышите? — спросил Амбруст.
Она услышала легкое жужжание, сквозь которое доносился чей-то голос. Фрида напрягла слух и разобрала слова: «…пусть даже на том или другом участке фронта гитлеровская армия и достигает успеха, но ни Москвы, ни Ленинграда германским фашистам взять не удалось. Напротив, под Москвой гитлеровские вооруженные силы, мнившие себя непобедимыми, потерпели свое первое крупное поражение. За этим поражением последуют другие, ибо…»
Фрида Брентен выбралась из-под одеяла, посмотрела на Амбруста и сказала:
— Слушайте уж сами, что там говорят. Утром мне расскажете.
— Мамаша Брентен, разве вы не узнаете голос? — спросил Амбруст, да так взволнованно, что Фрида удивилась. Таким она своего квартиранта никогда не видела.
— Голос? Нет. — Она помотала головой.
— Так ведь это говорит ваш сын Вальтер!
Фрида Брентен коротко вскрикнула и в мгновенье ока была снова под одеялом… Голос!.. Да, вот он опять! Нет, это не голос Вальтера. А может быть, все же?.. Она не обращала внимания на то, о чем говорил этот голос, она только вслушивалась в звук его… Да, теперь она ясно улавливает этот северогерманский выговор… Верно, верно… Ох! Она чуть не закричала от радости. По произношению некоторых слов она узнала Вальтера… «Дорогой, дорогой мой мальчик!» — думала она. Где-то он сейчас? Далеко, очень далеко, что и говорить. Но это его голос. Сын обращался к ней, и она его слышала… От радости и волнения у нее закружилась голова, и так как она сидела на корточках, то попросту опустилась на пол.
— Это он! Да, да, он!
Амбруст выключил приемник и помог ей встать.
— Вы упали?
— Я не могла больше сидеть на корточках. У меня закружилась голова.
— Теперь вы, по крайней мере, знаете, где он, — сказал Амбруст.
— Да нет же! Понятия не имею, — ответила она. — Где же он?
— Но, мамаша Брентен! Ведь это была московская станция.
— Да? Значит, и он тоже в Москве… Ну, слава богу. Теперь, по крайней мере, мы знаем, что он жив.
Вдруг что-то, видимо, ее удивило. Она пристально посмотрела на Амбруста.
— Теперь скажите же мне, как могли вы узнать его голос? Ведь вы Вальтера никогда не видели и не слышали?
— Я бы никогда и не узнал, если бы диктор не объявил, кто будет говорить.
— Ну да, конечно! — И Фрида рассмеялась, радостно, как ребенок. — Но ведь слушать Москву строго запрещается, господин Амбруст. Вы отчаянно рискуете!
— А разве это не стоит риска?
На следующее утро Фрида первым делом побежала к дочери. В девять она уже была у нее. Эльфрида еще нежилась в постели.
— Лентяйка! — воскликнула мать. — Вставай! Спать до полудня! Срам!
И тут же она рассказала дочери, кого она вчера слышала.
— Как хорошо, что он в России! — сказала Эльфрида. — Он, наверное, сможет что-нибудь сделать для Герберта.
— А ты думаешь, Герберт жив?
— Думаю, жив. Был бы он убит, не писали бы: пропал без вести. Он наверняка в плену.
— Если бы это было так!
— Послушай, мама, ты Паулю не рассказывай про Вальтера.
— Что не рассказывать?
— Что ты слушала московскую передачу. Ты ведь знаешь Пауля, он такой… такой придира. Понимаешь? Неприятельская радиостанция, и все такое… Лучше ему не говорить. В последнее время, с тех пор как они там застряли под Москвой да Гитлер еще объявил войну Америке, он совсем нос повесил… А тут еще московская станция — он прямо взбесится.