Осип Петрович положил руку Вальтеру на колено.
— Вот мы почти и у цели, Вальтер Карлович. Как вы себя чувствуете?
— Превосходно!
Полковник прищурился и скользнул испытующим взглядом по полушубку и новеньким валенкам своего спутника. Потом снова поднял глаза. Вальтер спросил:
— Вероятно, у меня очень смешной вид? Все с иголочки. Валенки я надел впервые. А такой полушубок…
— Ничего, — перебил его полковник. — Что там… Через несколько дней вид у вас будет соответствующий: фронтовой!
Хутор Вертячий представлял собой военный лагерь, как все хутора и деревни на Дону в те дни. Во всех избах, сохранивших еще четыре стены и крышу, размещались красноармейцы, командиры, штабные офицеры, штабы, канцелярии, ремонтные мастерские, походные кухни, интендантства. Даже щели, вырытые на окраине хутора, превратились в конюшни или склады боеприпасов и продовольствия. На снегу была разбросана разбитая военная техника вперемежку с исправным трофейным имуществом — фантастически изогнутые минометы, полусгоревшие танки, грузовики, винтовки, штыки, подсумки. Никто не обращал внимания на все это, никто не видел в этом ничего необычного, никто, казалось, не замечал и раздутых лошадиных туш, и непохороненных трупов немецких солдат. Вальтер содрогнулся, увидев высунувшееся из сугроба посинелое лицо юноши-немца, глядевшее на него неестественно большими, как бы от удивления, широко открытыми глазами. Мертвец словно поднялся из могилы, чтобы еще раз посмотреть на то, что творится на земле.
Миновав затихший к вечеру хутор, выехали в степь.
Она лежала перед ними в призрачно мерцавших голубоватых сумерках. Снег, ничего, кроме снега, — ни деревца, ни кустика, ни холмика, ни избы — один только снег, насколько хватал глаз.
Вальтеру Брентену невольно вспомнились слова, прочитанные им в дневнике одного немецкого солдата: «Мы уже прошли сто километров по степи, но, по-видимому, ей не будет конца. Проклятая степь, когда ты кончишься?»
Машина остановилась.
Капитан Голунов, чертыхаясь, вылез наружу. Осип Петрович спокойно смотрел на заснеженную степь.
Следы колес шли направо и налево. Нигде не видно было ни дорожного знака, ни указателя. Голунов плюнул в снег и пробормотал какое-то проклятие.
— Мы, очевидно, проехали уже километра три-четыре, — сказал Осип Петрович.
— Четыре километра? — Капитан Голунов внимательно следил за вспышками осветительных ракет. — Красные — это немецкие. Белые тоже… Значит, фронт — там. А где-то поблизости должны быть и наши. Если бы я только знал…
Он не договорил, и Осип Петрович спросил, что он хотел сказать.
— Если бы я знал, где находится этот полк. — Капитан сорвал с головы ушанку, но сейчас же опять нахлобучил ее. — Черт возьми, ведь я был там на прошлой неделе.
Он помолчал, колеблясь и что-то про себя соображая.
Осип Петрович угрюмо смотрел на него, но молчал. Вдруг капитан Голунов встрепенулся, его словно подменили: он уверенно и твердо дал указания шоферу:
— Направо, Миша. У тебя нет ни малейшего чувства ориентировки! Дьявол! Направо, говорю тебе.
Поехали дальше.
— Миша, ты следишь за дорогой?
Миша уверял, что следит.
В открытом кузове грузовика было холодно. Вальтер Брентен плотнее запахнул полушубок, уже потерявший свой первоначальный лоск, глубже натянул на голову шапку. Рядом с ним, на кипах листовок, сидел Осип Петрович, попыхивая своей коротенькой трубкой.
Вальтер искоса следил за ним. С первого взгляда казалось, что полковник — большой флегматик. Но это было далеко не так. Они, вероятно, все еще сидели бы в штабе дивизии, если бы полковник не торопил с отъездом.
Ехали по направлению вспыхивавших ракет.
У какого-то затерявшегося в белом просторе окопчика, которого Вальтер даже не приметил, машина остановилась. Голунов соскочил и залез в щель, откуда через минуту выкарабкались три солдата, чтобы уступить место у огня под плащ-палаткой Осипу Петровичу и Вальтеру Брентену. У самого входа в окопчик сидел на корточках молоденький солдат, на мгновение поднявший на них воспаленные от недосыпания глаза. Он непрерывно и однотонно спрашивал в микрофон:
— Баку?.. Баку?.. Баку?..
Командир полка майор Сулин, сибиряк, был извещен об их приезде и о возложенном на них задании. Большого успеха он не ждал, но считал, что испробовать надо все.