— Приехал немецкий антифашист!
Новость передавалась с быстротой молнии от блиндажа к блиндажу.
Гвардейцы-минометчики вылезали из окопов. На той стороне фронта стоял «фриц», враг, вторгшийся в их страну с откровенным намерением поработить их, как он уже поработил многие народы, и вот пришел некто, тоже родом из Германии, и все же не «фриц».
Пока устанавливали перед немецкими линиями репродуктор, Осип Петрович и Вальтер Брентен отвечали на все вопросы красноармейцев. Вопросы эти были всегда одни и те же:
«Где товарищ Тельман? Он жив?»
«Как могут немецкие рабочие опустошать нашу социалистическую родину в интересах немецких капиталистов?»
Осипу Петровичу и Вальтеру предлагали табак, водку — «сто грамм», чтобы согреться. Вальтеру крепко пожимали руку.
— Вот чудеса! Немец — и не «фриц».
На другой день Советский опустел, точно вымер. На улицах не осталось ни одного грузовика, ни одного орудия, ни одного танка, ни одного миномета. Изредка проходили красноармейцы. Куда все девалось, Вальтер увидел, когда поднялся с майором Демковским, начальником политотдела дивизии, на холм, находившийся у самой околицы. Отсюда открывался вид на всю окрестность до Мариновки. На железнодорожной насыпи стояли огромные танки, замаскированные белыми полотнищами. По снежному ковру степи длинными рядами шли автоматчики в маскировочных халатах. В их, на первый взгляд, беспорядочных движениях был продуманный план.
Несколько молоденьких красноармейцев, работавших в политотделе, взбежали на пригорок. Они еще не заметили командиров и баловались на снегу — боролись, смеялись.
Командиры держали перед собой часы. Красная Армия переходила в наступление, чтобы предупредить попытку окруженного противника прорваться.
— Товарищ полковник! Девять часов, десять минут. Минута в минуту.
В то же мгновение заговорила артиллерия. Кругом в заснеженных низинах загремело, загрохотало. Из стволов орудий били длинные огненные языки. Оглушительный гул и рев сотрясали воздух. Через несколько минут над Мариновкой стояло громадное облако чадящего дыма.
Какой-то майор обернулся к Вальтеру Брентену:
— Переполох у них там начнется немалый. А если вы выйдете на Калачское шоссе, то увидите, что Манштейну надо быть готовым еще и не к таким сюрпризам.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Бой курантов услышали по радио и в большой комнате, которую Кат и Виктор занимали в Ташкенте, за тысячи километров от Москвы. У Кат собрались все немцы, жившие в доме; ее комната была самая просторная. Кто принес вино, кто — съестное, один лишь Альфонс Шмергель с сожалением признался, что как-то не подумал об этом, но быстро успокоился и стал усердно пить и есть вместе с другими.
Рольф Вольнер, художник из Дюссельдорфа, с женой которого Кат подружилась в Ташкенте, произнес тост, короткий и выразительный:
— За победу! Да здравствует тысяча девятьсот сорок третий год!
Кат мысленно докончила:
«За Вальтера! За бабушку! За всех товарищей в Германии!»
Они чокнулись и выпили под бой часов на Спасской башне Кремля, доносившийся из громкоговорителя.
С Виктором Кат чокнулась еще раз особо. Она сказала:
— Мальчик мой, пусть исполнится все, что ты задумал.
Кат гордилась своим большим сыном. Едва приехав в чужой город, он немедленно возобновил занятия в школе и быстро преодолел пробелы, возникшие из-за перерыва в учебе. С присущим ему упорством и настойчивостью мальчик наверстал упущенное и заканчивал десятый класс, чтобы в том же году поступить в университет.
Виктор улыбнулся матери и сказал:
— Если бы ты только знала, что значит это «все».
— Если бы я знала? — переспросила Кат.
— Что я задумал.
— Представляю себе, это, наверное, немало. Но ты добьешься своего.
— Надеюсь, — сказал он. И во взгляде его мелькнуло мечтательное выражение.
Вольнер и Шмергель заговорили о войне, о политике. Виктор стал прислушиваться. В те дни все были политиками и стратегами; каждый воображал, что может с точностью предсказать ход событий. Виктор не любил Шмергеля, который казался ему слишком нетерпимым, и с трудом выносил его нервозность и суетливость. Рольф Вольнер, типичный художник даже по внешности, был, на взгляд Виктора, гораздо умнее. Виктор знал, что и он происходит из буржуазной семьи. Но Вольнер был проще, естественнее, речь его была ясной и понятной, в нем не чувствовалось пресыщенности. Говорили о битве за Сталинград.