Солдат снова пронзительно вскрикнул. Он сделал попытку подняться и оттолкнуть руку Нины.
— Держите его! — крикнула она полковнику. Тот прижал голову и здоровую руку раненого к одеялу.
Плечо было жестоко искромсано. Развороченные мускулы и осколки плечевой кости — открыты. И эта открытая рана жила, она кишела тысячами личинок и червей. Вальтер молча отвернулся и, пошатываясь, отошел к машине. Да разве подобное возможно? Человека заживо съедают черви!
Подошел Вася, возмущенный фрицами.
— Ну и свинство! Бросают своих раненых на произвол судьбы! Я насчитал человек восемьдесят — все замерзли. А ведь многих можно было спасти!
— Тот раненый тоже умрет? — спросил Вальтер у Нины.
— С плечевой раной? Нет. Выкарабкается. — Она задумчиво смотрела в пространство. — Хотела бы я только знать, он ли это забрал у остальных все одеяла и куртки. Ведь похоже на то, что в блиндаже происходила борьба.
— А черви? Он же начал гнить и…
— Черви его и спасли!
Недоверчивый взгляд Вальтера вызвал у Нины улыбку.
— Да, да! Они очистили рану. Если бы не черви, он, вероятно, умер бы от заражения крови. Редко можно видеть такую чистую рану.
Вальтер, справившись с тошнотой, спросил!
— Что вы сделали с червями, Нина?
— С червями? — она весело рассмеялась. — Да ничего не сделала. Очистила рану, и все. Конечно, перевязала. Раненый даже сохранит руку. Кость задета не сильно.
Вальтер взглянул на ее руки. Это были маленькие изящные руки с тонкими пальцами.
Принесли письма, дневники и другие документы, найденные у мертвецов. Целую груду. Вальтер начал их просматривать, и Нина помогала ему.
В этом ворохе нашлось немало писем, поражавших своей глупостью и тупостью. Некоторые явно были написаны какими-то выродками, бестиями. Отец, например, наказывал сыну убивать возможно больше русских, не стесняясь средствами. «Тут совеститься не приходится, народ этот надо стереть с лица земли», — учил папаша.
Но были и другого рода письма, в которых немецкие жены и матери изливали всю свою муку, все свое отчаяние.
Невольно посмеялись Вальтер и Нина над письмом одной молодой женщины из Гамбурга, которая прямо и недвусмысленно писала мужу, пробывшему на фронте двадцать месяцев без отпуска, что когда она думает о своей жизни, ее прямо-таки бешенство охватывает: она уже и сама не знает, замужем она или не замужем, и вскоре вообще забудет, что такое жизнь замужней женщины. Потом она сообщала, что Гейни Гольц тоже призван.
«Парнишке еще и восемнадцати не исполнилось, и в воскресенье, накануне призыва, его выгнали из кино, так как шел фильм, на который не допускаются дети и подростки».
Среди бумаг, найденных у мертвецов, были прощальные письма и завещания, нередко составленные с чисто немецкой аккуратностью и педантизмом. Имущество, зачастую весьма жалкое, завещалось вплоть до последнего носового платка наследникам, и все было расписано по статьям и параграфам. Одно такое завещание особенно тронуло Нину, и она прочла его вслух:
— «В случае моей смерти, которая не сегодня-завтра настигнет меня, объявляю свою последнюю волю: 1) Моя невеста Люси Б., проживающая в данное время в Берлине, вводится во владение всем моим имуществом. 2) Ей же я завещаю сбережения, находящиеся на текущем счету в сберегательной кассе города Берлина (район Шенеберг, Старая Ратуша). Сим завещанием назначаю свою невесту моей единственной наследницей. Деньги должны быть выплачены ей в день ее свадьбы: я не хочу, чтобы из-за меня жизнь ее была исковеркана. Война помешала нашему окончательному соединению. Но я невыразимо благодарен своей невесте. Я прошу рассматривать эту мою волю как знак того, что я любил мою Люси превыше всего. Жизнь пойдет своим чередом, и пусть этот дар послужит моей невесте фундаментом для новой жизни, которую она должна начать. Прошу соблюсти мою последнюю волю. — Под Сталинградом, 24 декабря 1942 г.»
Нина подняла глаза. Она смотрела куда-то в пространство, мимо Вальтера Брентена.
— Если подумать… — Нина не договорила и прибавила: — И впрямь с ума можно сойти!
Наступил вечер. Орудия молчали. На горизонте вспыхивали осветительные ракеты — ослепительно белые, кроваво-красные, желтые и бледно-голубые; они походили на любопытные и нервные глаза огромного и страшного чудовища, которое притаилось где-то далеко за степными просторами, изогнувшись для прыжка. Временами падал пылающий дождь трассирующих пуль. И опять надолго все погружалось в темень и мертвую тишину.