Офицеры то и дело уходили в смежное помещение: возвращаясь, они шепотом получали распоряжения.
Вальтер ожидал, что немецкие генералы будут удручены, потрясены ходом событий. Ничего подобного! Эти битые немецкие вояки внешне держались весьма спокойно; в их повадке был даже какой-то оттенок снисходительности и высокомерия. Они благосклонно кивали, мягко улыбались и в своих безукоризненных мундирах производили впечатление победителей, диктующих условия побежденным.
Вальтер поднял глаза. У круглого стола стоял советский генерал. Упершись обеими руками в стол, он решительным тоном потребовал прекратить словопрения. Либо командование немедленно складывает оружие, либо сражение продолжается.
По рядам немецких офицеров и генералов пронесся беспокойный шелест. Немецкий генерал-лейтенант изобразил на своем лице любезную улыбку и попросил разрешения высказать несколько пожеланий от имени господ генералов. Впрочем, они, разумеется, согласны сложить оружие.
Советский генерал не проявил особой готовности выслушивать пожелания. Он шепотом посовещался с Осипом Петровичем. Вальтер обрадовался, когда Осип Петрович сказал генералам, что они могут говорить, но покороче.
Немецкий генерал-лейтенант оказался человеком с хорошо подвешенным языком.
— Дело идет, господин генерал, о трех пожеланиях, которые я высказываю от лица немецких генералов, а также от имени господина генерал-фельдмаршала.
— Говорите! — ответил советский генерал.
— Наши пожелания, по существу, являются вопросами.
Осип Петрович вполголоса переводил.
— …А именно: могут ли господа генералы и господин фельдмаршал пользоваться в плену услугами положенных им по германскому военному уставу адъютантов и денщиков?
Советский генерал молча посмотрел на немца и ответил не сразу. Затем он вполголоса спросил у стоявшего рядом Осипа Петровича, сколько же это человек. Тот обратился к немецкому генерал-лейтенанту.
— От четырнадцати до шестнадцати офицеров и солдат.
Советский генерал сделал движение рукой. Это могло означать: «Согласен», а также: «Продолжайте».
И немец выразил второе пожелание, тоже облеченное в форму вопроса:
— Будет ли разрешено господам офицерам и господину фельдмаршалу взять с собою остатки провианта и смогут ли они свободно располагать ими?
Полковник не успел перевести эти слова на русский язык, как советский генерал сделал резкое движение рукой, которое Вальтер истолковал как прекращение разговора, а генерал-лейтенант, очевидно, как разрешение продолжать.
— И последнее, господин генерал. Не сочтено ли будет целесообразным дать господам генералам и господину фельдмаршалу сильную охрану, когда их будут перевозить в тыл через разрушенный войной Сталинград? Ведь красноармейцы, не осведомленные о последних событиях, могут открыть по ним огонь…
Вальтер, у которого сердце, казалось, стучало в горле и который едва мог совладать с собой, взглянул на Осипа Петровича. Тот, по-видимому, понял по его лицу, что он задыхается от негодования, и подал ему знак глазами — не делать глупостей и молчать.
Советский генерал спросил — и это прозвучало так, как будто он говорил с больными:
— Та-ак, значит, вот каковы ваши пожелания… А где же, собственно говоря, господин генерал-фельдмаршал?
Генерал-лейтенант с готовностью ответил:
— Здесь, рядом, господин генерал. Господин фельдмаршал не пожелал участвовать в переговорах и с сегодняшнего дня просит рассматривать его как частное лицо.
В подвале наступила гробовая тишина. Советский генерал, не поворачивая головы, медленно обвел глазами лица немецких генералов. Затем повернулся к Осипу Петровичу:
— Товарищ полковник, проследите за разоружением.
Вальтер Брентен ринулся к выходу через темные коридоры подвального помещения. Ему хотелось куда-нибудь скрыться от всех. Ему было стыдно перед Осипом Петровичем, перед Зюскиндом. Даже в поражении может быть свое величие, и побежденный может держаться с достоинством… Но лишь в том случае, если побежденный сражался за хорошее, справедливое дело. А эти немецкие генералы понимали всю гнусность того дела, за которое они сражались, знали о преступлениях, совершаемых якобы во имя Германии. Совести у них нет, потому они и держат себя как самые последние ничтожества. Это не только военный разгром немецкой армии, но и моральный распад прусско-немецкого милитаризма. Не считая событий 1806—1807 годов, в немецкой истории, думал Вальтер, не было ни одного эпизода, который мог бы сравниться по бесстыдству и беспринципности с тем, что происходило в день капитуляции на его глазах.