— Вальтер Карлович!… Вальтер Карлович!
Полковник Осип Петрович стоял у входа в подвал, где Вальтер улегся, чтобы хоть немного отоспаться.
— Вальтер Карлович! Скорее! Поди-ка послушай!
Вальтер побежал за ним по коридору подвала.
Из трофейного радиоаппарата торжественно звучал низкий голос, произносивший по-немецки:
— Боеприпасы кончились. Генералы и рядовые солдаты с холодным оружием в руках бросаются на атакующего врага.
— Ну, что вы на это скажете? — спросил майор Зюскинд.
— Беспримерно! — пробормотал Осип Петрович.
Замогильный голос продолжал:
— Говорит немецкая радиостанция. Сообщаем последние радиограммы верховного командования в Сталинграде. Наши войска водрузили знамя со свастикой на самом высоком здании в центре города. Под этим знаменем идут последние бои.
Следующее радиосообщение:
— Генералы, стоя на плотине реки Царицы, плечом к плечу с рядовыми отражают натиск врага.
— Это уже не просто вранье, это сумасшествие! — сказал Вальтер.
— Нет, система, — возразил майор Зюскинд. — Знаете ли, Вальтер Карлович, что передали по радио из северного «котла» в ответ на запрос ставки фюрера о положении на этом фронте? Погодите, ответ записан буквально. Вот… «Армия удивлена, что командующий еще не получил «Рыцарский крест с венком из дубовых листьев». Видно, рядовому немцу легче умирать, если его генерал награжден венком из дубовых листьев.
В помещении толпились красноармейцы. Они вопросительно смотрели на офицеров, не понимая, что говорит голос по радио на чужом для них языке. И все же напряженно прислушивались.
— Говорит немецкая радиостанция. Передаем последнее сообщение командования Шестой армии в Сталинграде. В ожесточеннейшем бою все мы до последнего человека выполнили свой долг и до последнего патрона расстреляли боеприпасы. Фельдмаршал Паулюс издал приказ: «Все разрушить!» С возгласом «Да здравствует фюрер!» мы взорвем себя в ставке командования армии!
Осип Петрович не мог больше сдерживаться, он прыснул и расхохотался. Он смеялся до упаду. Майор Зюскинд вторил ему.
Красноармейцы, стоявшие у дверей, глядя на офицеров, тоже захохотали.
Вальтер молча стоял, не зная, то ли рассмеяться, то ли взвыть. Он открыл рот: ему нечем было дышать.
Из рупора раздалась траурная музыка.
Майор Зюскинд крикнул вдруг своим охрипшим голосом:
— Отставить!
Он был вне себя. Он уже не смеялся. Никто не смеялся.
Какой-то молоденький лейтенант выключил аппарат.
— Негодяи! — крикнул Зюскинд гневно, но уже овладев собой. — Еще и Бетховена позорить!
Вальтер Брентен и Осип Петрович ехали через степь в Вертячий, в политотдел армии. Они проезжали по местам боев. На целые километры вокруг, среди подбитых танков, орудий, обгоревших грузовиков, лежали еще не убранные трупы немецких солдат. Каждая балка в степи была братской могилой. Полковник и Вальтер ехали молча, лишь изредка перебрасываясь несколькими словами. При виде ужасной картины разрушений, бесконечного нагромождения трупов они онемели.
В политотделе армии Вальтера ждали письма: из Москвы, Ташкента и… Воронежа…
Вот так так! Виктор в Воронеже? Письмо сына Вальтер прочел прежде всего.
Виктор вступил добровольцем в армию. Он был направлен в танковую бригаду и проходил обучение под Воронежем.
Виктор — красноармеец, танкист?.. Да и то правда, ведь ему уже исполнилось девятнадцать. Подрастают внуки Карла Брентена — смена. В первую минуту Вальтер почувствовал страх. Ему пришлось увидеть войну очень близко, и он узнал, как дешева человеческая жизнь. Но вместе с тем он был горд сознанием, что сын его — красноармеец. Внук Карла Брентена, правнук Иоганна Хардекопфа — красноармеец, борец за социализм! Это — свершение. Сбываются мечты отцов, их мечты о будущем. «Будь хорошим и храбрым солдатом, сын мой! Желаю тебе удачи!»
Кат все еще жила в Ташкенте. Здесь, писала она, образовалась целая немецкая колония, собрались немецкие антифашисты из разных стран — художники, ученые, музыканты, актеры, большей частью со своими семьями.
Письмо Айны было маленьким дневником. Из вечера в вечер она писала Вальтеру, делясь с ним каждой своей мыслью, каждым своим настроением, каждым переживанием, даже самым на первый взгляд незначительным. Строки ее письма дышали настоящей глубокой любовью и затаенной тоской. Она опять работала в институте, уже послала для шведских газет несколько корреспонденции о Москве; они опубликованы, с гордостью сообщала Айна.