Фрида спокойно поднялась. Чемодан с необходимейшими вещами стоял уже недели, месяцы, из вечера в вечер, в коридоре, возле стенного шкафа. Одно мгновение она колебалась, не взять ли с собой шерстяное одеяло. В подвале, вероятно, холодно. Может случиться, что придется всю ночь провести внизу.
Фрида по пути захватила одеяло, которым был застлан, для большей сохранности, плюшевый диван. Она не испугалась, но взволновалась. Взволновалась оттого, что снова повторяется прежнее, ужасное. Оттого, что нет Амбруста. Раньше, во время налетов, он дежурил на крыше. Зная, что он там, она чувствовала себя спокойнее. Ей представлялось, будто он может спасти ее квартиру от пожара и уничтожения.
Она еще не успела спуститься с лестницы, как с грохотом упали первые бомбы — где-то, казалось ей, совсем близко. Раздались взрывы, один за другим — с гулом, уханьем, воем. За взрывами — глухие толчки, словно рушились целые кварталы. Фрида задрожала, вся кровь отлила у нее от лица. Только бы не свалиться здесь. Она из последних сил схватила чемодан и побежала вниз так быстро, как только несли ее старые ноги. Чемодан стукался о края ступенек. Не скатиться бы с лестницы! Фриду бросило в пот, она почти обезумела от внезапно охватившего ее страха. Но с губ не сорвалось ни звука. Железная дверь бомбоубежища была уже заперта. Фрида забарабанила по ней чемоданом. Дежурный по убежищу Хельбрехт открыл.
— Это вы, фрау Брентен? Поторапливайтесь, а то не ровен час не случилось бы чего.
Фрида Брентен, еле волоча ноги, переступила через порог. Только Хельбрехт захлопнул дверь, как опять раздался где-то очень близко оглушительный взрыв.
— Вот видите, — крикнул Хельбрехт и щелкнул задвижкой.
Фрида уселась возле самой двери. Она была совершенно без сил и от страха не могла двинуть ни рукой, ни ногой. Подошла фрау Бинзе и спросила, что с ней. Нет, нет, ничего, все в порядке. Хельбрехт предложил ей глотнуть горячего кофе. «Натуральное», — Шепнул он. Нет, спасибо, она отклонила любезное предложение. Вот опять все собрались здесь, бедные создания, а ведь она надеялась, что никогда уже не увидит их в этом загоне. Одни жались к каменным стенам, другие сидели на своих пожитках. Дети смотрели большими испуганными глазами на взрослых, как бы ожидая от них помощи. Мужчины ожесточенно спорили:
— Заплатят они за это, за все заплатят, бандиты.
— Кого вы, собственно, разумеете?
— Это мне нравится! Кого я разумею? Англичан и американцев. И русских. Особенно русских. Да, особенно русских!
— Так-так, и они заплатят?
— А вы думаете — нет?.. Чего же вы вдруг замолчали?
— Война — тут расчеты взаимные… Вексель предъявляется обеим сторонам, платить приходится то тем, то этим. Боюсь, что в конечном счете проиграют все.
— Для меня это слишком заумно, многоуважаемый. Но мне ясно одно: вы изрядный злопыхатель.
— Ну, это старый прием: чуть что — оглушать человека клеветой. Если вы пойдете на фронт, я согласен сидеть в убежище и петь «Аллилуйю».
— Вы циник!
— А вы несерьезный человек, без моральных устоев.
— По-вашему, англичанин добился того, чего хотел добиться своим террором с воздуха.
— Дорогой мой, может быть, это верно, но вы ошиблись адресом.
Фрида переглянулась с Хельбрехтом. Тот кивнул ей и сказал, обернувшись к спорившим:
— Опять принялись за высокую политику. — Нагнувшись к Фриде, он прошептал: — Умные люди поступают как мы с вами — держат язык за зубами.
Фрида в знак согласия улыбнулась.
И вдруг мысленно увидела перед собой совсем другого Хельбрехта, того, каким он был два года и даже год назад. Крупного чиновника Оскара Хельбрехта боялась вся Арндтштрассе. Поговаривали, что он работает в гестапо. Если кого-нибудь в этом районе арестовывали, все считали, что это дело рук Хельбрехта. Никто не осмеливался ему перечить. У него с языка не сходило: «Фюрер говорит!.. Фюрер думает!.. Фюрер сделает то-то и то-то!» Никто никогда не знал, что думает Хельбрехт, за него думал фюрер. А кто думал иначе, чем фюрер, был у Хельбрехта на подозрении. Ну, а тот, кто смел высказывать свои собственные мысли, был в его глазах конченым человеком. И Фрида Брентен спрашивала себя: что случилось с этим Хельбрехтом? Он так внимателен к ней, и ведь знает, что Карла замучили, а Вальтеру пришлось бежать за границу. И мундир в последнее время надевает очень редко. Может, он шепчется с ней только для того, чтобы выпытать у нее что-нибудь? Гм! От этого субъекта всего можно ждать!