В конце своего доклада Вальтер Брентен провел параллель между патриотами эпохи освободительных войн и теми немцами, которые являются истинными патриотами в наши дни, сказал о Национальном комитете «Свободная Германия» и его задачах и процитировал один абзац из воззвания комитета к армии и к германскому народу.
Вальтер сел. Кое-кто из генералов похлопал, но лишь кое-кто, и очень сдержанно.
Генерал-майор, открывший собрание, поднялся и сказал:
— Уважаемые камрады, полагаю, что могу от вашего имени поблагодарить господина Брентена за его доклад. Он говорил с высоких позиций, проникновенно, с большой убежденностью, обнаружив тончайшее историческое чутье и неотразимую логику. Открываю дискуссию по докладу. Кто из вас, господа офицеры, желает взять слово?
«Вот теперь начнется», — подумал Вальтер и посмотрел на тех генералов, которые особенно усердно делали заметки.
Но никто не откликнулся.
Генерал-майор снова обратился к своим коллегам, ободряя, убеждая их откровенно, без обиняков высказать свое мнение.
Никто не откликнулся.
Но вот наконец поднялся один из генералов.
— Господин генерал-лейтенант Клембергер, вы желаете говорить? Прошу вас!
— Да, мне хотелось бы высказать одно пожелание. Господин докладчик привел суждения господ Ленина и Сталина о Клаузевице. Если я правильно расслышал, он даже цитировал их дословно. Полагаю, что для нас всех это неожиданность. Я просил бы докладчика указать источники, чтобы те, кого это заинтересует, могли ознакомиться подробнее с соответствующими материалами.
— Господин генерал-лейтенант, благодарю вас за весьма интересное предложение, — сказал председательствующий генерал-майор. — Прошу высказаться и других.
Никто не отзывался…
— Может быть, господа, еще у кого-нибудь есть интересные предложения?
В первом ряду поднялся генерал.
— Господин генерал-майор фон Фильц, прошу вас.
— Господа, у меня есть критические замечания к докладу, и прошу заранее прощения, если буду говорить напрямик. — Это было сказано резко, запальчиво, с оттенком самовлюбленной надменности. — Замечания свои я считаю безусловно необходимыми. Господин докладчик, говоря о начале освободительной войны в Пруссии, остановился на самоотверженности простого народа, остановился подробно, я бы даже сказал, прославлял эту самоотверженность. И совершенно справедливо, господа, все мы знаем, что народ наш готов на любые жертвы. Но… — и тут голос Фильца поднялся до патетической высоты, — но, говорю я, о самом потрясающем примере этой самоотверженности докладчик, к сожалению, не упомянул. Вы, вероятно, уже догадались, господа, куда я клоню. Я разумею восхитительный патриотический подвиг юной баронессы Фердинанды фон Шметтау, дочери прусского майора, уроженки Бертенштайна; в тысяча восемьсот тринадцатом году в Бреславле она отрезала свои прекрасные длинные волосы и возложила их на алтарь отечества. Не упомянуть этот пример патриотического самопожертвования молодой аристократки в таком превосходном докладе я считаю — при всем моем уважении к господину докладчику — большим упущением.
Раздались хлопки. Генерал-майор фон Фильц в знак благодарности поклонился и сел.
Председатель поднялся и взволнованно сказал:
— Превосходно, уважаемый камрад. Ваше замечание показывает, как глубоко вы заглянули в самую суть вопроса. Желает ли еще кто-нибудь высказаться?