Он перелистал копии, и с каждой новой страницей росла его уверенность в себе.
На третий день Венера вызвали на допрос в имперскую канцелярию.
Его приняли тотчас же. Он был готов к очной ставке с Баллабом и Берингхаузеном. Однако их не было. Под огромным, больше чем в натуральную величину портретом Адольфа Гитлера сидели три незнакомых ему человека; один из них движением руки указал на кресло:
— Садитесь.
По спине Венера пополз неприятный холодок. Похоже на то, что обвиняемый — он. Где же те, которых он обвинял? Что это за судилище?
— Имя и фамилия? Где проживаете? Чиновник? С какого года член национал-социалистской партии Германии?
Обычные формальности потребовали некоторого времени. Венера немного смутило, что его работа в Вальядолиде во время гражданской войны в Испании и два ордена, которые он получил из рук каудильо, не произвели никакого впечатления.
— Вы выдвинули тяжелые обвинения против государственного советника доктора Баллаба. На основании каких фактов? Изложите.
Венер поднялся.
— Господа, могу ли я прежде всего узнать, по чьему заданию проводится это следствие?
— По заданию рейхсфюрера Генриха Гиммлера.
— Тогда, если я правильно разобрался в этом деле, я не могу не выразить своего удивления, что дело доктора Баллаба до сих пор еще не расследовано. Я полагал, что на основании моих донесений следствие уже давно ведется. Если же…
— Какие донесения вы разумеете?
— О докторе Баллабе, я посылал их по надлежащей инстанции министериальдиректору доктору Берингхаузену.
— Доктор Берингхаузен утверждает, что никогда не получал от вас ни одного донесения о докторе Баллабе.
— Как?.. — Венер мастерски изобразил на своем лице удивление. — Ничего не понимаю!
— Значит, вы представляли донесения доктору Берингхаузену? — спросил председатель.
Венер продолжал разыгрывать растерянного, недоумевающего человека, который не может понять, что все это означает. Он тихо ответил:
— Но… как же… Их целая пачка. Я считал своим долгом посылать эти донесения. Мне это было, право же, нелегко, я знаю, что кое-чем обязан доктору Баллабу. Но моя совесть, моя…
— Вы настаиваете на том, что передавали доктору Берингхаузену донесения об антигосударственных речах и крамольных умыслах государственного советника доктора Баллаба?
— Конечно. Вот уже два года, как я лично передаю доклады об этом доктору Берингхаузену. Он считал их крайне важными и всего только несколько месяцев назад — это было, помнится, в феврале — уверял меня, что за доктором Баллабом учреждена слежка.
— Вы представляли эти доклады только доктору Берингхаузену?
— Таков порядок.
— Вы ни с кем об этих вещах не говорили?
— Нет! На это я не имел права!
— Но доктор Берингхаузен решительно отрицает, что он получал от вас такие донесения. Как вы докажете, что он их получал?
— Что он их получал?.. Нет, этого я доказать не могу. Я могу только доказать, что я их писал. — Последнюю фразу Венер выговорил несколько живее, пожалуй, даже взволнованно. Но так, словно это было лишь брошенное вскользь замечание, а не главный его козырь.
Председатель не разочаровал Венера.
— Как вы докажете, что писали эти донесения?
— Копиями.
— У вас имеются копии?
— Да! Я, разумеется, писал эти доклады собственноручно. На машинке. Двумя пальцами. — Венер улыбнулся при упоминании о своей недостаточной сноровке в машинописи.
— А где они?
— В моем сейфе.
Один из членов комиссии, человек с недоверчивыми колючими глазами, в упор смотревший на Венера, спросил:
— Вы снимали копии только с этих донесений?
— Как понимать ваш вопрос?
— Ведь по должности вам приходилось докладывать и о других важных делах и происшествиях? Сохранились ли у вас также копии и этих докладов?
— Копии важнейших докладов, мною лично написанных, я всегда сохраняю!
— Это дозволено?
— Это не принято, но не запрещено, — ответил Венер. — Такое обыкновение я завел в Испании. Там ведь часто не знаешь, с кем имеешь дело. Вот с тех пор это вошло у меня в привычку.