И все трое рассмеялись.
— Когда и где мы теперь увидимся, Виктор? — прощаясь, спросил Герберт.
— В Берлине!
Вскоре после полуночи пришел приказ: «Быть в полной боевой готовности!» Большой темный лес наполнился шепотом и шорохами. Все старались двигаться возможно бесшумнее. Давно уже сваленные деревья были доставлены на берег и связаны в плоты. Саперы стаскивали к берегу штурмовые лодки для форсирования реки. Только в третьем часу ночи в лесу как будто стихло, но вряд ли хоть один из красноармейцев заснул; все бодрствовали, готовые к наступлению.
Виктор сидел в опустевшей землянке и дописывал письмо к отцу, начатое несколько дней назад. Вместе с письмом к матери, уже написанным, его надо было доставить в штаб дивизии до начала наступления — тогда оно, несомненно, попадет в Москву.
Ему пришли на ум слова Герберта: «…Как бы с тобой под самый конец чего не случилось». Не следовало Герберту этого говорить. Да, это было бы обидно. Пока все сходило хорошо, он не получил ни малейшей царапины; лишь однажды был слегка контужен. Страха он не испытывал, хотя не раз видел, как возле него умирали товарищи. Но ему хотелось дождаться победы — завершения всех трудов и опасностей, всех жертв. А это последнее наступление, конечно, будет стоить еще многих жертв. Он гнал от себя застрявшую в мозгу глупую мысль, но все же решил на всякий случай кончить письма.
Виктор еще раз достал последнее письмо отца и перечитал его. Отец преподавал в школе для военнопленных, в его классе было тридцать человек бывших солдат и офицеров вермахта, среди них — четыре члена нацистской партии. Виктор находил, что отец слишком снисходительно судит об этих гитлеровских солдатах и слишком рассчитывает на их духовное обновление. А ему казалось, что они напяливают на себя новое мировоззрение словно маскировочный халат, заранее решив, как только ветер подует в другую сторону, скинуть его с плеч. Отец же полагал, что среди этих людей можно найти хороший ценный материал, честных попутчиков. Сколько-нибудь мыслящий человек, если он принадлежит к классу трудящихся, говорил отец, не может устоять перед силой научного социализма.
Виктор взял начатое письмо к отцу и пробежал глазами написанное.
«Дорогой отец, прежде чем отослать письмо, мне хочется приписать еще несколько строк. Мы с нашими славными Т-34 стоим у большой реки. Когда ты получишь это письмо, мы будем уже на том берегу. Я пишу в лесной землянке. За ее стенами все тихо, но в этой тишине чувствуется напряженная жизнь. Если от меня долго не будет вестей, не тревожься. Следующее письмо пошлю тебе из Б».
Он задумался: каким приветствием закончить письмо? «Во имя социализма!» — слишком восторженно и неуместно. «Обнимает тебя твой…» — слишком непривычно. Так он никогда не выражал своих чувств. Но что тут долго размышлять? Он написал:
«С приветом, твой сын Виктор».
В политотделе ждал курьер, который должен был отправиться в штаб дивизии. Не успел Виктор сдать свои письма, как советская артиллерия открыла огонь, возвещавший начало наступления.
В те январские дни, когда внук Карла Брентена, правнук Иоганна Хардекопфа, с красным знаменем на башне танка несся в глубь Германии, преследуя по пятам бегущих фашистов, политзаключенный Эрнст Тимм, сидевший в вальдгеймской каторжной тюрьме, был вызван к начальнику тюрьмы.
В директорский кабинет вошел старик в полосатой тюремной одежде. Его лицо было не только покрыто мертвенной бледностью от долголетнего заключения, но казалось высохшим, увядшим; кожа испещрена застарелыми ссадинами, в углах рта залегли глубокие складки.
— Садитесь, Тимм! — Директор поднял глаза. У него было холеное лицо и редкие, поседевшие на висках волосы. Он медленно надел очки, взглянул на заключенного и так повернул настольный календарь, чтобы Тимм мог видеть число и день.
— Вы знаете, какой сегодня день?
— Да, господин директор!
— Двадцать шестое января тысяча девятьсот сорок пятого года. Вы, должно быть, давно уже с радостью ждете этого дня?
— Нет.
— Нет?.. — Начальник тюрьмы доктор Тримбш испытующе взглянул сквозь очки на заключенного. Он не видел увядшего лица, ссадин и складок; он видел только глаза заключенного, а в них еще жила воля и сила, в них светился ум. Доктор Тримбш покачал головой. Начальник тюрьмы и заключенный поняли друг друга.
— Я знаю!.. Знаю! — продолжал он. — Но, скажите на милость, что я могу поделать? Правила есть правила. Я думаю, что вы не поставите мне это в упрек? Господин Тимм, вы отбыли свой срок. В двенадцать часов я должен вас выпустить. Я… я не могу сказать, что рад этому, и не собираюсь вас с этим поздравлять.