— А если он откажется, господин полицей-сенатор?
— Не может же он отказаться подтвердить, что жив?
— Коммунисты все могут, господин полицей-сенатор.
— Вот как! Приятно слышать такие признания от своих сотрудников. Нечего сказать.
В этот же день в подвал явился штурмфюрер и приказал открыть камеру Вальтера. Он нерешительно переступил порог и бросил на Вальтера испытующий и настороженный взгляд.
— Как живем?
— Хорошо, господин штурмфюрер.
— Только хорошо?
— Очень хорошо, господин штурмфюрер.
— Так!.. Рад за вас.
Он повернулся к надзирателю.
— Побрить и остричь! Затем — на допрос! В мой кабинет.
— Слушаю, господин штурмфюрер.
И они ушли.
Вальтер закрыл глаза и глубоко вздохнул. Казалось, какая-то невидимая и тяжелая, очень тяжелая ноша свалилась с плеч… Что это может означать, если не конец заключения в карцере?
Радость была так велика, что Вальтер почувствовал слабость в ногах. Он овладел собой, выпрямился, как после долгого сна, и улыбнулся. Два с половиной месяца он продержался, а теперь, что бы с ним ни случилось, все будет легче.
В камеру вошли эсэсовский надзиратель и кальфактор, которого Вальтер еще ни разу не видел. Кальфактор поставил табурет на середину камеры.
— Сколько тебе нужно времени?
— Десять — пятнадцать минут, господин надзиратель.
— Не разговаривать друг с другом. Понятно?
— Понятно, господин надзиратель.
Камеру заперли.
Еще не заглохли шаги поднимающегося по лестнице надзирателя, как кальфактор спросил:
— И давно ты тут сидишь?
— Два с половиной месяца.
— Господи помилуй!
Он выложил завернутые в кусок мешковины машинку для стрижки волос, ножницы, гребень, кисточку для бритья, мыльницу и сказал:
— Ну, садись.
Вальтер сел на табурет. Он внимательно взглянул на заключенного. Синий комбинезон придавал ему сходство с механиком. Это был еще совсем молодой парень — лет двадцати восьми, с землисто-серым цветом лица и глубокими складками в углах рта.
— Политический?
— Рехнулся ты, что ли?
Заключенный снял крышку с мыльницы, насыпал в нее мыльный порошок и подошел к крану.
— Политический! Как бы не так. Я еще не сошел с ума. К тому же…
Вальтер, откинув голову назад, посмотрел ему прямо в лицо. Холодные серые глаза, равнодушный взгляд, но очень красивые каштановые волосы, тщательно расчесанные на пробор, блестящие, вьющиеся.
— Что — к тому же?
— К тому же всем вам политическим — грош цена.
— Почему это?
— Да потому! Позволяете обращаться с собой, как со скотом; вас избивают до полусмерти, пытают… А вы что? Позволяете убивать себя, как телят, только и всего.
— А что мы должны, по-твоему, делать?
— Вы? Ну, здесь-то ничего путного не придумаешь, но ваши товарищи на воле…
— Они и делают кое-что.
— Ну уж! Дразнят нацистов, выводят надписи на стенах.
— А что бы ты предложил?
— Если говорить напрямик, то за каждого товарища, которого загубили нацисты, нужно укокошить одного из нацистов. Смерть за смерть! Вот тогда я скажу: почет вам и уважение! И нацисты очень скоро стали бы как шелковые.
«Провокатор! — подумал Вальтер. — Шпик. Берегись! Обдумывай каждое слово».
— Бороду твою надо бы снимать машинкой. Тут затупишь самую острую бритву.
Он все же взял в руки бритву и стал осторожно скрести щеку Вальтера. Было больно, и Вальтер несколько раз вздрогнул.
— Мне поручено передать тебе привет, — продолжал тюремный парикмахер, не прерывая работы.
— От кого?
— Да сиди спокойно, а то порежу!.. От твоих товарищей, конечно. Отец твой — тоже сидел.
— Да? Где он теперь?
— Тихо, тихо, приятель, сиди и слушай, я тебе все расскажу… Он лежал в больнице подследственной тюрьмы, но уже месяц назад выпущен на волю.
— На волю? Слава богу!
— Да. А товарищи твои — те, что в этой тюрьме, — просят передать, чтобы ты не сдавался. Если хочешь послать им весточку, я к твоим услугам.
— Нет, не надо.
— Да ты чего, приятель? Мне дано специальное поручение… Во всяком случае, ты жив.
— Как видишь.
— Это-то я могу сказать твоим товарищам?
— Можешь, — ответил Вальтер, улыбаясь.
— А еще что? Ведь тебе, конечно, хочется что-нибудь передать им?
— Нет!
— Ну, что же, воля твоя. Мне-то все равно. Поверни-ка голову. Бритва затупилась, чистое дерево! — Он снял с себя ремень, протянул один конец Вальтеру и стал править бритву.
Помолчали. Наконец Вальтер спросил: