Переносить темноту после мелькнувшей надежды на избавление было еще тяжелее. Сначала он боялся, что палачи придут и будут его пытать, замучают насмерть. Но никто не трогал его в этой черной могиле.
Мир его снова стал миром воспоминаний и мечты, мечты о будущем, дававшей силы переносить настоящее со всеми его муками. А оно было почти невыносимо. Неужели ему предстоит еще долгие месяцы прозябать в этом мраке? И выйдет ли он когда-нибудь отсюда? Надолго ли хватит у него сил?.. Или они уже кончились? Как ни старался Вальтер держать себя в руках, но все чаще наваливалась на него неуемная тоска, она хватала за сердце, подрывала волю, грызла нутро, стискивала глотку. Хорошо зная, как это губительно, он, однако, часами, днями в полной апатии лежал на полу камеры; мысли тяжело ворочались, и не было сил додумать их до конца.
К чему все его муки? Во имя социализма? Социализма в Германии? Это звучит, как сказка о далеком, далеком будущем.
Ах, если бы германский рабочий класс мог увидеть все величие своей исторической задачи, понять, какая опасность угрожает ему и всему народу. Варварство, истребление людей — или социализм, осмысленный порядок, человечность, мир; либо один путь, либо другой… Вальтер кричал в темноту, он убеждал, он заклинал, он молил:
— Опомнитесь! Окажите сопротивление! Восстаньте! И ни одна капля крови, ни одна слеза ваша не прольется напрасно!
Он ходил из угла в угол по камере и читал на память все, что мог вспомнить: «Тронулся лед на реках и в ручьях под теплым, живительным взором весны», «Закатись, прекрасное солнце, они не замечали тебя, они не знали тебя, священное», «Я меч, я пламя», «Я светил вам во тьме, а когда началась битва, дрался впереди всех, в первом ряду».
Вальтер декламировал стихи, изречения, эпиграммы, все, что осело в памяти. Потеряв нить, он не старался поймать ее и начинал говорить о другом, произносил вслух новую промелькнувшую мысль…
И день проходил за днем, и каждый новый день был новой ночью.
Однажды, в неурочный час, кто-то шумно затопал по лестнице подвала. Ведут еще одного заключенного? Или пришли за ним, Вальтером? Он поднялся и напряженно вслушался. Тяжелые шаги приближались. Он встал у стены в самом дальнем углу.
Камеру отперли. Включили свет. Вальтер узнал среди эсэсовцев, остановившихся на пороге, обершарфюрера. Тот подошел к нему вплотную. Внимательно поглядел на него. Вальтеру показалось, что в глазах эсэсовца мелькнуло нечто вроде сострадания.
— Вы готовы?
Вальтер кивнул, хотя и не знал, к чему приготовиться.
— Идемте!
Вальтер вышел из камеры вслед за ним.
Он поднялся вслед за обершарфюрером по лестнице и невольно прикрыл глаза рукой, защищаясь от света, проникавшего через окно в коридоре. Не останавливаясь у караулки, пошли дальше. Эсэсовец отпер третью от нее дверь. Вальтер стоял как во сне. Заключенные вскочили и стали навытяжку.
Он слышал, как чей-то голос выкрикнул:
— Смирно! Общая камера номер три! Сорок восемь человек!
— Вольно! Пополнение!
Эсэсовец повернулся и вышел из камеры, заперев за собой дверь. В коридоре он жестом приказал второму эсэсовцу уйти. А сам остался у дверей камеры, тихонько открыл глазок и заглянул внутрь.
Вальтер Брентен все еще стоял у порога и оглядывал, затенив глаза рукой, лица товарищей; среди них оказались знакомые.
Медленно подошел к нему Ганс Брунс, бывший руководитель северного района Санкт-Паули.
— Дружище Вальтер! — Ганс обнял его, погладил по плечу, по спине.
Эсэсовец осторожно прикрыл глазок и удалился на цыпочках.
Вальтер Брентен вздохнул с облегчением. Вот это жизнь!..
В общей камере у заключенных есть свет! Солнечный свет! Они на людях, среди товарищей, могут разговаривать друг с другом, отвести душу. У них даже есть запрещенные игры, самодельные карты для ската, вылепленные из хлеба шахматные фигурки, вырезанные из дерева игральные кости. Многих старых партийцев нашел здесь Вальтер, а многие, которых он не знал, знали его. Кроме общей трагической судьбы, постигшей их, у каждого была своя собственная судьба, и каждому хотелось возможно скорее рассказать Вальтеру о себе. Он услышал о товарищах героях, о мужественном Эдгаре Андре, о несокрушимом Фите Шульце.
Вальтер почувствовал, что́ такое истинное товарищество. Легко давать от избытка; в камере же все терпели лишения, но все были богаче Вальтера. И каждый спешил поделиться с ним последним, чтобы он быстрее восстановил силы. Один давал ему ломтик колбасы, другой — немного сыра, а третий — кусок искусственного меда, и как он ни отказывался, его и слушать не хотели. В общей камере заключенным разрешалось получать от родных деньги, до десяти марок в месяц, и покупать продукты в тюремной лавке.