Венер собирался поговорить в тот вечер с женой о предстоящей ему поездке в Испанию. Ему хотелось, чтобы она переехала в Берлин. Но он знал, как она дорожит домом в Фармсене. Теперь было бы достаточно, думал он, и того небольшого дома в Зазеле, от которого он отказался в прошлом году. А Берлин? По возвращении из Испании он, без сомнения, осядет в Берлине. Если она останется в Гамбурге, начнутся суды и пересуды.
И опять пробилась мысль: почему он до сих пор не расстался с Рут? Год за годом они жили друг возле друга, но не друг с другом. Для кого он старается сохранить видимость? Венер спрашивал себя, почему он, такой беспощадный с другими, был так непостижимо снисходителен, так нерешителен с женой?.. Он преуспевал, был обер-инспектором гестапо, причислял себя к новой аристократии Третьей империи… Не странно ли, что человек, призванный распоряжаться жизнью и смертью других, не способен принять решение, касающееся его самого!
— Девушка ушла наверх, — сказала Рут Венер, входя в комнату.
— Садись!
Она вопросительно взглянула на него и опустилась в кресло.
— Знаешь, о чем сегодня спросил меня один сослуживец?
— Трудно угадать.
— Ты права. Он спросил, не еврейка ли ты… Представь себе!
— Ну, а если еврейка?
— Этот идиот думает, что если женщину зовут Рут, значит, она еврейка.
— Ну, а если?..
— А если? Что «а если»? Я чуть не съездил его по физиономии.
— Еврейка… Разве это так ужасно?
— Перестань! — крикнул он сердито и негодующе. — Это была бы трагедия!
— Так! Тра-ге-дия?
— Да, да… Даже вообразить себе нельзя… Уже одна мысль…
В наступившей тишине оба услышали голос диктора:
«…Это познали на собственном опыте римляне. Не от христианства погибла римская мировая держава, а от иудейства, которое вслед за христианством угнездилось в Римской империи и подтачивало ее изнутри, пока она не рухнула».
Рут Венер встала и выключила радио. Бросив взгляд в сторону мужа, она спросила:
— Об этом ты и хотел поговорить со мной?
— Нечего иронизировать, — запальчиво крикнул Венер.
Она молча вышла из комнаты.
— К черту этих проклятых евреев! — Венер в возбуждении шагал взад и вперед по комнате. И надо же, чтобы даже болтун диктор напомнил ему о наглости доктора Берингхаузена. «Но этому нахалу я отплачу, хотя он пока еще — начальник. Берингхаузен вспомнит, меня!»
— Надо кончать! Надо кончать!..
Рут без конца твердила себе эти слова, как будто они могли вдохнуть в нее решимость. Прижав ко лбу стиснутые кулаки, она долго без движения стояла в своей комнате.
— Надо кончать! Надо!..
Глаза ее наполнились слезами; она заплакала потому, что опять почувствовала свою слабость, потому, что опять не могла найти в себе силы положить конец всему.
Она бросилась на диван, осыпая себя упреками… Уж лучше наняться служанкой, чем презирать себя!.. Лучше умереть, чем продолжать такую жизнь.
Рут Венер за тринадцать лет замужества совершенно лишилась самостоятельности. С каждым днем она все больше впадала в зависимость от жизненных благ, которыми была окружена. Она привыкла, отгородившись от большой жизни, вести тихое, уединенное существование, посвящать себя только дому и хозяйству, выращивать фруктовые деревья, сажать цветы и не спрашивать, откуда берутся средства. Эти средства текли с той же регулярностью, с какой день сменяется ночью.
Да, некогда она любила Гейнца Отто Венера — по крайней мере, думала, что любит. Было время, когда она надеялась, что все будет хорошо, когда она радовалась его приходу домой по вечерам, после службы, когда они вместе уезжали в голштинскую Швейцарию или на Балтийское море. Но это давно кончилось.
Осталась только глухая антипатия, доходящая до отвращения. Она не раз спрашивала себя, откуда берется эта антипатия, чем она вызвана. Вспоминался ей один вечер — это было в конце двадцатых годов. Как-то Венер пришел домой веселый, в приподнятом настроении и рассказал об удачно проведенном деле, которое было замечено и оценено начальством. В Неймюнстере, во время коммунистической демонстрации, произошла схватка, и в ней был убит штурмовик. Арестовали пять коммунистов; их допрашивал Венер. Рассказывая об этом жене, он не заметил, что она оцепенела от ужаса, когда он описывал подробности допроса. Но самое худшее, чего она никогда не забудет, было в другом. Один из арестованных, жестоко избитый Венером и его подчиненными, обвинил в убийстве своего товарища. Венер, сам не веря в правильность этих показаний, был доволен, что сумел их добиться. Пусть они не соответствуют действительности; он-то получил, что ему нужно.