Кто именно оказался жертвой, было ей даже безразлично, но холодное, циничное палачество мужа возмутило ее до глубины души и убило всякое чувство к нему. Теперь она знала: с того вечера Венер вызывал в ней отвращение, которое усугублялось сознанием собственной вины, — она казалась себе соучастницей преступления.
Рут, разумеется, ушла бы от Венера, если бы не его неожиданный отъезд в Аргентину по служебным делам; целых два года он оставался в Санта-Фе и Буэнос-Айресе. Она жила без него в Фармсене, в прекрасном доме, который он купил незадолго до отъезда в Южную Америку. И все это бросить? Может быть, Венер не вернется, а она откажется от того, чего уже обратно не получит. Ведомство, по которому он числился, выплачивало ей ежемесячно определенную сумму. Отказаться? Это было бы глупо, решила Рут. Но дала себе слово разойтись с Венером, как только он вернется.
Она прекрасно понимает, что тогда это решение было лишь трусливой оттяжкой, только ухудшившей ее жизнь. И вот он опять уезжает. Она узнала об этом не от самого Венера, — он ей ничего пока не говорил, — а от его сослуживцев. Посылают в Испанию. Кто может знать, долго ли он будет в отлучке на этот раз. Опять, значит, есть предлог для отсрочки, опять можно повременить с окончательным решением.
Гейнц Отто Венер сидел в здании берлинского гестапо на Принц-Альбрехтштрассе, он изучал документы, планы, отчеты, проекты, предложения, созывал совещания, давал инструкции, трудился с раннего утра до поздней ночи, осваиваясь со своей новой, обширной и необычайно важной работой.
То, что он делал здесь, в Берлине, было лишь подготовкой к деятельности в Испании. Гиммлер, вызвав Венера, поручил ему оказать содействие испанцам в создании государственной тайной полиции по немецкому образцу. Венер получил все необходимые полномочия. Он самолично подбирал штат и распределял задания между подчиненными. Это требовало знания людей, и Венер отказал уже многим из тех, кто, захлебываясь от избытка энтузиазма, изъявлял готовность немедленно отправиться в Испанию. Он отказывался также иметь дело с людьми, которые от сверхусердия теряли власть над собой или при слове «Испания» представляли себе нечто вроде свадебного путешествия и загорались желанием наверстать возможность, в свое время упущенную ими. Венер предпочитал невозмутимых, равнодушных, тех холодных субъектов, которые и глазом не моргнут, если им прикажут принять участие в экспедиции на луну.
Энергия и деловитость, с какой фашистский рейх покрывал весь земной шар сетью агентур и осведомительных каналов, удивляла даже Венера в первое время его берлинской деятельности. Не было ни одной страны, где не создавались бы, сообразно ее политическому и стратегическому значению, опорные пункты. Наилучшие помощники в этом деле вербовались из среды живущих за границей немцев, однако и в пестрой толпе эмигрантов были завербованные или насильственно привлеченные агенты, которых нередко находили там, где это казалось невозможным. Венер видел, что его старая теория подтверждается везде и всюду: в нашем мире, где не бывает чудес, власть и деньги творят чудеса.
Иностранный отдел тайной государственной полиции на Принц-Альбрехтштрассе располагал почти исчерпывающей картотекой политических эмигрантов. Венер затребовал ее и просмотрел. Он чуть не задохнулся от бешенства, увидев имена старых «знакомцев», которые выскользнули у него из рук.
Вальтер Брентен…
Венер отвел глаза от красной карточки и попытался восстановить в памяти разговор, происшедший много лет назад. Вальтер в то время был еще совсем мальчишкой. Интересно, он все еще носит короткие штаны и говорит напыщенные фразы? С него станется, подумал Венер, почувствовав свое превосходство, свою силу. И все-таки Брентен от него ускользнул. Да, двое в один день, он помнит. Что и говорить, успех. Но Венер сказал себе: «Из моих рук он не вырвался бы. Уж я-то скрутил бы его в бараний рог».
Он снова углубился в картотеку и прочел:
«…через Прагу в Париж. Там работает в так называемом Комитете борьбы за освобождение Тельмана…»
«Недурное выбрал себе местечко!.. Ну погоди, оттуда мы тоже выкурим тебя. И может быть, ты в один прекрасный день попадешь как раз в мои руки, паренек. Вспоминает ли еще Рут об этом теленке, коммунистике? Со времен революции, — кажется, это было в двадцать третьем, во время коммунистического восстания, — она ни разу не упоминала его имени…» Венеру доставило бы удовольствие встретиться с ним, взглянуть на него, рассмеяться ему в лицо. Он, Венер, не обронил бы ни единого слова — к чему? Только рассмеялся бы…