— Идемте, все в порядке.
Биле вошел в комнату.
Он остался в пальто, только шляпу положил на кровать.
— Откуда вы меня знаете?
— Пожалуйста, говорите тихо, дорогая фрау Брентен! Кто знает вашего сына, тот сейчас же узнает вас. Я его друг.
— Расскажите же о моем мальчике, — прошептала Фрида Брентен и села к маленькому столику, против гостя.
— Он жив, но — болен.
— Болен? Что с ним?
— Ранен. Тяжелое ранение в плечо. Сейчас уже выздоравливает. Он просил меня передать вам сердечный привет.
Фрида Брентен, ничего не понимая, уставилась на своего гостя. У нее даже явилось подозрение, не обман ли все это? Может быть, этот человек вовсе не друг Вальтера, а пришел что-нибудь выведать?
— Ранен? — спросила она. — Как же это? Где его ранили?
— В Испании!
— В Испании?.. Что ему нужно было в Испании?
— Там была война, фрау Брентен.
— Но мой сын против войны, это я хорошо знаю.
Незнакомец улыбнулся.
— Да, фрау Брентен, это я тоже знаю. И вот именно потому, что он не хочет, чтобы наши нынешние правители ввергли народ и весь мир в войну, он и боролся в Испании против тех, кто хочет войны.
— А вы тоже были в Испании?
— Нет!
— Но вы его видели?
— Да, прежде еще.
— Как же вы привезли мне привет от него?
— Он написал партии и просил передать вам привет и наилучшие пожелания.
— Что вы еще знаете о моем мальчике? Какие у него планы?
Генрих Амбруст постучал в дверь и крикнул:
— Фрау Брентен, я ухожу! Вернусь через час.
— Это мне не нравится! — прошептал Биле. — Задержите как-нибудь вашего жильца. Пусть сидит здесь, пока мы не кончим наш разговор.
— Господин Амбруст! — крикнула Фрида Брентен. — Прошу вас, побудьте с Виктором!
— Если хотите, фрау Брентен!
— Он остается, — прошептала она.
— Я буду краток. Мне надо идти. Товарищ Крамер, — ее зовут Кат, не правда ли, фрау Брентен? — она в Москве. И она хочет…
— В Москве? — Фрида Брентен с безграничным удивлением взглянула на своего гостя. — Но ведь это ужас как далеко.
— Да, фрау Брентен. Но не только Кат, Вальтер тоже просит вас послать туда их сына Виктора.
Фрида Брентен молчала. «Так, в Москву… Мальчика, стало быть, у меня отнимают. Выходит: выполнила повинность — и все…»
— Как вы к этому относитесь, фрау Брентен?
— Я… По-моему, мальчик должен поехать… поехать к своей матери, конечно же. Но как это сделать? В Москву?
— Мы вам поможем, фрау Брентен.
— Кто это — мы?
— Партия.
— Вот как, партия и этим занимается?
— Пусть мальчик в конце апреля отправится экскурсионным пароходом в Копенгаген. Оттуда его переправят дальше. Мы все подготовим.
— Хорошо. А что еще вы хотели передать мне?
— Еще, дорогая фрау Брентен, я должен обнять вас. Сын благодарит вас за все, что вы сделали для него и для его мальчика.
И Вальтер Биле обнял Фриду, прижал ее к себе и сказал:
— Партия тоже благодарит вас!
Фрида Брентен решила ни слова не говорить внуку до последнего дня, до самого отъезда. Виктор не понимал, почему бабушка так часто ласкает, обнимает его, льнет к нему. Однажды, когда она — в который раз — бросив на диван недоштопанный носок, стала обнимать его, он спросил:
— Бабушка, что случилось?
— А что, сынок?
— Ты какая-то странная в последнее время. Тут что-то не так…
Фрида не могла удержаться и все рассказала ему, и Виктор, который не любил нежностей, присмирел и перестал сопротивляться ласкам бабушки. Когда она спросила, хочет ли он ехать, он твердо ответил:
— Да, бабушка.
В первую минуту ее это поразило и даже огорчило, но она постаралась, чтобы внук ничего не заметил.
У победителей, говорят, раны заживают скоро. И это, пожалуй, верно.
Вальтер много раз убеждался, что у того, кто сражается за хорошее и справедливое дело, раны залечиваются необычайно быстро. В Бениказиме, где находились госпитали интернациональных бригад, появилась даже новая категория солдат, а для их обозначения — новое, до сих пор незнакомое слово: «инзертиры» — в противоположность дезертирам. Так стали называть раненых бойцов, еще до полного излечения удиравших из госпиталей на фронт. Эти люди не могли дождаться, пока у них заживут раны.